— Ты её не знаешь.

— А ты, значит, уже знаешь?

— Я этого не говорил.

— Зато защищаешь.

— Я не люблю, когда человека судят по слухам.

— Нет, Лёш. Ты не любишь, когда я говорю то, что ты сам не хочешь признавать.

Она открывает калитку и идёт к дому, не оглядываясь.

Вечером приезжают гости. Лида приносит салат, Валерий — бутылку домашней настойки, Сергей сразу проверяет, почему скрипит калитка. Катя выходит в новом платье, все ахают и требуют показать фотографию протокола олимпиады.

Первые полчаса я действительно рад. Смотрю на дочь, слушаю тосты, вспоминаю, как носил её на плечах и боялся уронить. Катя смеётся, терпеливо принимает советы от людей, которые последний раз учились до её рождения.

Катя показывает гостям медаль и фотографию списка. Лида Петровна просит встать рядом с родителями — «для семейного архива». Мы с Мариной становимся по обе стороны дочери. Сергей долго ищет нужную кнопку на моём фотоаппарате, потом снимает нас несколько раз.

— Лёш, обними жену, — командует он. — Вы как на паспорт фотографируетесь.

Кладу ладонь Марине на плечо. Она не отстраняется, но тело под пальцами остаётся напряжённым. Катя обнимает нас обоих и улыбается так широко, что я тоже улыбаюсь. На снимке, наверное, получится счастливая семья. Фотография не покажет, что мы почти не касаемся друг друга.

Марина приносит торт. Верхний корж всё-таки подгорел по краям, и она всю дорогу до стола прячет его под кремом.

— Мам, он прекрасный, — говорит Катя.

— Ты ещё не пробовала.

— Потому и прекрасный.

Все смеются. Марина тоже — коротко, неожиданно. Я смотрю на неё и вспоминаю, как в общежитии она пекла пирог в общей духовке. Тогда тесто вытекло на противень, сработала пожарная сигнализация, а мы ели обгоревшие куски на лестнице и не могли остановиться от смеха.

— Помнишь пирог на третьем курсе? — спрашиваю.

Марина замирает с ножом.

— С яблоками?

— Скорее с углём.

— Ты съел четыре куска.

— Был влюблён.

Она не отводит глаз. На секунду между нами возникает что-то старое и понятное. Потом Валерий требует разрезать торт, Сергей включает музыку, момент проходит.

Позже Катя приглашает нас танцевать. Мы с Мариной отказываемся, но дочь тянет обоих за руки. Втроём кружимся по двору под песню, которую никто не выбирал. Лида хлопает, Сергей снимает видео. Марина смеётся уже по-настоящему.

Если бы вечер закончился на этом, я, возможно, решил бы, что всё ещё можно вернуть одним хорошим праздником. Но музыка замолкает, Катя уходит переодеваться к подругам, и мы снова остаёмся взрослыми людьми, которым нечего сказать друг другу без общей задачи.

Потом разговор расползается на цены, политику и чужие болезни. Валерий уверяет, что от давления помогает только коньяк. Я спорю, Сергей подливает ему ещё.

— Лёш, ты невесёлый, — замечает брат Марины. — Пей за племянницу.

— Я за рулём.

— Куда ты сегодня поедешь?

— В больницу могут вызвать.

— Вечно тебя могут вызвать, — бросает Марина.

Лида пытается перевести разговор:

— Катенька, а женихи в медицинском красивые?

— Я ещё не видела ни одного.

— Увидишь. Главное — врача выбирай, чтобы семья при деле была.

— Я пока учиться собираюсь.

— Все так говорят.

Катя смотрит на часы. Я киваю: договор есть договор.

— Мам, пап, я пойду к девочкам.

— Посиди ещё, — просит Марина.

— Мы договаривались.

— Конечно, иди, — говорю я.

Жена провожает дочь взглядом.

— Все разбегаются.

— Она не разбегается. Она живёт.

— А мы, значит, не живём?

Вопрос звучит тихо, но Сергей замолкает. Лида начинает слишком старательно раскладывать торт по тарелкам.

— Марин, не сейчас.

— А когда? Ночью, когда ты снова уйдёшь лечить чужих людей? Или в магазине, когда встретишь очередную несчастную женщину?

— Давайте не будем при гостях, — говорю сквозь зубы.

— Правильно, — вмешивается Сергей. — Семейные дела дома решают.

— Мы и так дома, — отвечает Марина.

Праздник после этого быстро заканчивается. Лида с Валерием уходят первыми. Сергей задерживается у калитки, молча смотрит на меня, но ничего не говорит.

Когда остаёмся вдвоём, Марина начинает убирать со стола. Я собираю бокалы.

— Ты специально устроила сцену?

— Сцену устроил ты. Я только заметила.

— Что заметила? Я поздоровался со знакомой.

— Ты весь вечер был не здесь.

— Устал.

— Хватит этим словом закрывать всё подряд.

Она ставит тарелки в мойку. Руки у неё дрожат.

— Ты её хочешь?

— Марина.

— Ответь.

— Я видел её два раза.

— Это не ответ.

Я тоже ставлю бокал, слишком резко. Хрусталь звякает о столешницу.

— Не знаю, что ты хочешь услышать.

— Правду.

Правда состоит не в том, что я хочу Ольгу. Я почти её не знаю. Правда в другом: её смех запомнился мне, а смех собственной жены — нет. И это пугает сильнее любой измены, которой ещё не было.

— Мне понравилась живая женщина, — говорю наконец. — Вот и всё.

Марина бледнеет.

— А я, значит, мёртвая?

— Я не это сказал.

— Именно это.

Она снимает со спинки стула мой плед и бросает мне.

— Сегодня спишь в гостевой.

— Марин, давай спокойно поговорим.

— Не хочу спокойно. Я двадцать пять лет была спокойной, удобной и надёжной. И вдруг выяснилось, что тебе нужна женщина, которая смеётся в магазине.

— Ничего не выяснилось.

— Мне выяснилось.

Она уходит в спальню и закрывает дверь.

Я ложусь в гостевой, где пахнет пылью и старой мебелью. Через стену слышно, как Марина ходит по комнате, потом затихает.

На телефоне сообщение от Кати: «Спасибо, что отпустил. Я вас люблю. Не ругайтесь, пожалуйста».

Пишу: «Не ругаемся». Отправляю и долго смотрю на экран.

За один день я солгал дочери, обидел жену и запомнил чужой смех лучше всех праздничных тостов.

Сон не приходит. В темноте снова слышится голос Ольги: младший сегодня хотел быть котом.

И я улыбаюсь, хотя улыбаться мне совершенно нечему.

Глава 3

В два часа ночи я всё ещё не сплю.

Гостевая кровать короткая, пружина упирается в бок. За стеной тихо. Не знаю, спит Марина или лежит так же, как я, и перебирает вчерашние слова.

Телефон вибрирует на тумбочке.

— Алексей Петрович? — шёпотом говорит дежурная Лариса. — Горбунова привезли. Давление низкое, рвота, сознание спутанное. В областную отказывается, требует вас.

— Ставьте физраствор, снимите кардиограмму. Я еду.

Одеваюсь в темноте. В прихожей включается свет — Марина стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

— Опять?

— Тяжёлый пациент.

— У тебя все тяжёлые, когда нужно уйти из дома.

— Не начинай.

— Я и не начинала. Это ты начал.

Она уходит, прежде чем я нахожу ответ.

Майская ночь тёплая, пахнет черёмухой. Посёлок спит, окна тёмные. По радио тихо играет старая песня, и я выключаю звук: сегодня любое чужое чувство раздражает.

В приёмном покое Лариса встречает меня с готовой кардиограммой.

— Стабилизировался немного. Пил, похоже, дней пять.

Николай Васильевич Горбунов лежит под капельницей, худой, небритый. Ему шестьдесят, выглядит старше. До пенсии преподавал историю, после смерти жены начал пить так, будто хотел стереть не только память, но и самого себя.

— Здравствуйте, Николай Васильевич.

Он приоткрывает глаза.

— Аустерлиц проиграли, доктор.

— Сейчас май. Аустерлиц был в декабре.

— Время — условность. — Он морщится. — У меня Тоня три года назад умерла, а я вчера с ней разговаривал.

Проверяю пульс, живот, реакцию зрачков. Ничего нового: организм снова платит за несколько дней отчаяния.

— В этот раз зачем пили?

— А повод нужен?

— Желательно. Тогда хотя бы понятно, что лечить кроме печени.

Он усмехается и тут же кашляет.