Садится на стул, прячет лицо в ладони.

— Лёша, я не хотела, чтобы так получилось. Правда не хотела.

— Знаю.

— Я хотела, чтобы мы были счастливы.

— И я хотел.

— Но не получилось.

— Не получилось.

— И что теперь?

— Теперь… наверное, нужно честно признать то, что есть.

— А что есть?

— Есть два человека, которые пытались построить семью, но не смогли. Не потому, что плохие. Просто не подошли друг другу.

Ольга поднимает голову, смотрит на меня. Глаза красные от слёз, которые она старается сдержать.

— Лёш, я уйду к нему. Но не сейчас. Нужно подготовить детей.

— Понятно.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Но понимаю.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что пытался. За то, что почти два года был нашим отцом. За то, что не держишь силой.

Обнимаю её. Последний раз обнимаю как женщину, которую любил. Завтра она станет матерью детей, которым нужно объяснить, почему папа Лёша не будет больше с ними жить.

За окном тает снег. В доме ничего не рушится с грохотом — просто решение, которое мы месяцами откладывали, наконец произнесено.

Глава 24

Июльское пекло бьёт по асфальту, воздух дрожит от жары. В больнице духота невыносимая — старые кондиционеры не справляются, а открытые окна не помогают. Пациенты приходят вялые, измученные зноем. Даже алкоголики жалуются на жажду вместо того, чтобы просить рецепт.

Уже четыре месяца живём в каком-то подвешенном состоянии. После весеннего разговора Ольга ведёт себя отстранённо, но не уходит. Говорит — ждёт подходящего момента, чтобы не травмировать детей. А может, просто не решается сделать окончательный шаг.

Виктор звонит ей каждый день. Я знаю по её лицу: когда телефон вибрирует, она краснеет, отворачивается, уходит в другую комнату. Детям объясняет: «Дела по работе». Какие дела, если сегодня у неё нет смены?

Пытаюсь не думать об этом, погружаюсь в работу. Беру дополнительные смены, езжу на вызовы. Дома становлюсь чужим — ем, сплю, ухожу снова. Дети скучают, Алёшка спрашивает: «Папа, почему ты не играешь с нами?» А что ответить? Что их мама готовится уйти к другому мужчине, а я не знаю, как это пережить?

— Алексей Петрович, — окликает Татьяна Петрова, заходя в кабинет с папкой карт. — У вас такой вид… Не заболели?

— Нет, просто жарко.

— Жарко всем, а выглядите только вы, как будто температура под сорок.

Она права. Чувствую себя больным, хотя градусник показывает норму. Болезнь другая — от неопределённости, от ожидания, когда же упадёт топор.

— Татьяна Ивановна, а как вы пережили развод? — спрашиваю внезапно.

Она останавливается, удивлённо смотрит на меня.

— А зачем вам это знать?

— Просто… может, пригодится.

— Пережила честно. Не цеплялась за то, что умерло. Больно было, но отпустила.

— А если бы были дети?

— Дети у нас были. Сын остался с отцом — так лучше было для мальчика.

— И не жалеете?

— О разводе? Ни дня не жалею. О том, что сын далеко — каждый день жалею.

Телефон звонит — спасает от неловкого разговора. Смотрю на экран: Сергей Сергеевич. Брат Марины обычно звонит редко и по делу.

— Сергей, привет.

— Лёха, ты где сейчас?

— В больнице. А что случилось?

— Твою видел. С тем дальнобойщиком. В кафе на трассе сидят, обнимаются.

В животе становится пусто, ладони мгновенно намокают, хотя в кабинете и без того душно.

— Ты уверен, что это она?

— Уверен. Красивая, рыжеватая, с ним уже не первый раз вижу. Лёха, она тебе изменяет. В открытую изменяет.

— Знаю.

— Знаешь? И что, терпишь?

— А что делать?

— Как что? Поговорить с ней! С ним! Разобраться наконец!

— Сергей, это сложно…

— Да что там сложного? Приезжай, они ещё в кафе. Разберись, как мужик должен.

Кладу трубку, сижу в кабинете, смотрю в окно. Солнце печёт нещадно, асфальт плавится. И внутри меня тоже что-то плавится — терпение, надежда, остатки самоуважения.

Татьяна стоит рядом, молчит. Видит, что происходит что-то серьёзное.

— Езжайте, — тихо говорит она. — Я вызову дежурного врача и передам ему ваших пациентов.

— Спасибо.

— И Алексей Петрович… Что бы ни произошло — держитесь достойно. Ради себя.

Сажусь в машину, еду по раскалённой трассе. Кондиционер не работает, ветер из окна горячий, как из духовки. Радио играет какую-то весёлую песню — полная противоположность моему настроению.

Кафе на трассе — обычная забегаловка для дальнобойщиков и путешественников. Парковка забита грузовиками и легковушками. Останавливаюсь в тени, вытираю пот со лба.

И вижу их.

Сидят за столиком под навесом, смеются. Ольга в лёгком летнем платье, волосы собраны в хвост, смотрится молодо, счастливо. Виктор напротив — загорелый, в футболке, рука лежит на её плече. Интимно, по-хозяйски.

Выхожу из машины, иду к ним. Ноги ватные, в голове звенит от жары и ярости. Они не замечают меня — слишком увлечены разговором.

— Здравствуйте, — говорю, подходя к столику.

Ольга вздрагивает, бледнеет. Виктор поворачивается, оценивающе смотрит на меня. Не удивлён — видимо, ждал этой встречи.

— Лёша… — шепчет Ольга. — Откуда ты здесь?

— Видел вас. Сергей рассказал.

— Присаживайся, — спокойно говорит Виктор, кивая на свободный стул. — Поговорим по-мужски.

— Не присяду. Скажи лучше, что ты делаешь с моей женщиной?

— С твоей? — Виктор усмехается. — А она знает, что твоя?

— Она живёт со мной. Воспитывает со мной детей.

— Живёт — не значит принадлежит. Может, просто привыкла к комфорту?

Ольга молчит, смотрит в стол. Щёки красные, руки дрожат.

— Ольга, — обращаюсь к ней, — объясни, что здесь происходит.

— Я… мы просто разговариваем.

— За обедом? В обнимку?

— Лёша, не устраивай сцену. Люди смотрят.

Оглядываюсь. Действительно, посетители кафе поглядывают на нас с любопытством. Но мне уже всё равно.

— Устрою сцену! Потому что надоело молчать!

— А что ты молчал? — встревает Виктор. — Несколько месяцев знал, что она ко мне ездит, и молчал. Теперь что, проснулся?

— Убирайся от моей женщины!

— А если не уберусь?

— Заставлю убраться!

Виктор встаёт. Он крупнее меня, моложе, руки у него рабочие, сильные. Но мне всё равно — внутри клокочет ярость, которую копил месяцами.

— Заставишь? — переспрашивает он. — Интересно, как?

— Не знаю, как! Но заставлю!

— Лёша, успокойся! — Ольга встаёт между нами. — Виктор, не надо!

— Да я и не собираюсь ни с кем драться, — говорит Виктор, но не садится. — Просто удивляюсь. Несколько месяцев смотрел сквозь пальцы, а теперь героя изображаешь.

— Она мне не жена!

— Вот именно. Не жена. И не твоя. Так что претензии неуместны.

— Претензии уместны, потому что она мать моих детей!

— Не твоих. Её детей. Которых ты содержишь, но которые тебе не родные.

Удар ниже пояса. Больно, потому что правда. Алёшка, Петя, Маша — не мои дети. Но я привязался к ним, полюбил их. А теперь этот тип говорит мне, что у меня нет права на них.

— Они мои, потому что я их воспитываю!

— Воспитываешь или содержишь? — усмехается Виктор. — Подработки твои, деньги твои, а дети что? Дети видят тебя по вечерам усталого и злого.

— А ты что видишь? Кроме её тела?

— Вижу женщину, которая устала от твоих подвигов. Которая хочет нормального мужчины рядом, а не вола пахотного.

— Вол пахотный? — Ярость поднимается волной, заливает глаза красной пеленой. — Я для них всё делаю! Дом купил, одеваю, кормлю, лечу!

— Делаешь, делаешь. А любишь?

— Конечно, люблю!

— Как любишь? Как собственность? Как заслуженную награду за подвиги?

— Люблю, как семью!

— А семья — это что? Чек за оплаченные услуги?

— Замолчи!

— Не замолчу! Потому что надоело смотреть, как ты её мучаешь своей «заботой»!

— Я её не мучаю!