— Мучаешь. Каждым своим вздохом мучаешь. Она тебе должна за дом, за деньги, за подарки. И ты это помнишь каждую минуту.

— А ты что ей даёшь? Кроме постели?

— Даю лёгкость. Ощущение, что она женщина, а не домработница с окладом.

— Виктор, хватит! — Ольга пытается его остановить, но он не слушает.

— Хватит молчать! Пусть он знает правду! Ты к ней приходишь как к сотруднику. Поесть, переспать, переночевать. А потом — снова на подвиги. На подработки. На спасение человечества.

— Я работаю для семьи!

— Работаешь от семьи! Потому что дома неуютно! Потому что она тебе не благодарна так, как ты хочешь!

— Неправда!

— Правда! И она устала от этого! Устала чувствовать себя виноватой за каждый рубль, который ты на неё тратишь!

Хочу ударить его. Кулаки сжаты, мышцы напряжены. Но Ольга встаёт между нами, кладёт руку мне на грудь.

— Лёша, не надо. Пожалуйста.

— Скажи ему правду! — кричу на неё. — Скажи, что он врёт!

— Он… он не всё говорит неправду.

— То есть что-то правда?

— Лёша, ты действительно… ты работаешь не для нас. Ты работаешь от нас.

— Это как?

— Ты избегаешь дома. Потому что дома ты чувствуешь, что мы тебе не достаточно благодарны. А в работе ты герой, спаситель.

— Чушь!

— Не чушь. Ты любишь нас не такими, какие мы есть. А такими, какими мы должны быть в ответ на твои жертвы.

Я хочу отмахнуться, но узнаю в её словах собственную привычку: дома ждать благодарности, а на работе — подтверждения, что без меня не справятся.

— А с ним тебе легче?

— С ним я просто женщина. Не должница. Не получательница благотворительности.

— Значит, я для тебя благотворитель?

— Лёша, ты хороший человек. Но ты даёшь не то, что нужно.

— А что нужно?

— Нужно, чтобы меня хотели. Не за что-то, а просто так. Чтобы со мной хотели быть, а не чтобы мне помогали.

— Я хочу с тобой быть!

— Хочешь, чтобы я была благодарна. Это разные вещи.

Виктор слушает молча, не торжествует. Видимо, понимает — для Ольги этот разговор тоже мучителен.

— Оль, так ты идёшь с ним или остаёшься со мной?

— Я… я иду с ним.

— А дети?

— Дети поедут с нами.

— Все?

— Все.

— В том числе Алёшка?

— В том числе Алёшка.

Понимаю — это конец. Не только наших отношений. Конец моей попытки стать отцом, создать семью, начать новую жизнь.

— Когда уедете?

— На следующей неделе, — отвечает Виктор. — У меня работа новая началась.

— Понятно.

Поворачиваюсь, иду к машине. Они не останавливают, не зовут. Ольга плачет, но тихо, чтобы другие посетители не слышали.

Сажусь за руль, завожу двигатель. Руки дрожат от адреналина и бессилия. Хочется вернуться, сказать что-то важное, последнее. Но что сказать? Что они правы? Что я действительно любил не их, а свою роль спасителя?

Еду домой по жаре, радио играет ту же весёлую песню. Абсурд — мир рушится, а музыка звучит, как будто ничего не произошло.

Дома дети играют в саду. Алёшка строит замок из песка, Петя помогает ему, Маша читает книжку в тени. Увидев меня, Алёшка бежит навстречу:

— Папа! Смотри, какой замок!

— Красивый замок, тёзка.

— А где мама?

— Мама… мама скоро придёт.

— А почему у тебя лицо грустное?

— Жарко очень. Устал.

Маша поднимает голову от книги, внимательно смотрит на меня. Она старше остальных, чувствует подтекст.

— Дядя Лёша, а вы с мамой не ругались?

— Нет, Машенька. Не ругались.

— А почему тогда вы оба грустные?

Из горла кота ребёнка не выдернешь. Дети всё видят, всё понимают. Просто не знают, как это назвать.

— Взрослые иногда грустят. Это нормально.

Через час приезжает Ольга. Лицо опухшее от слёз, но она старается выглядеть обычно. Готовит ужин, купает детей, читает им сказки. Будто ничего не произошло.

Когда дети засыпают, мы сидим на кухне. Молчим. Что говорить после того кафе?

— Лёш, — тихо начинает она, — мне очень жаль.

— За что жаль?

— За то, что не получилось. За то, что причиняю боль.

— А можно было не причинять?

— Можно было врать дальше. Но это хуже.

— Для кого хуже?

— Для всех. Для тебя, для меня, для детей.

— Дети-то при чём?

— Дети видят, что между нами нет любви. Только обязательства. Это плохо для них.

— А с Виктором будет любовь?

— Не знаю. Но будет честность.

— В чём честность?

— В том, что мы не будем изображать семью, которой не являемся.

Встаю из-за стола, иду к окну. На дворе всё ещё жарко, хотя солнце садится. Асфальт остывает, но медленно.

— Оль, а что дети скажут, когда узнают?

— Скажу, что папа Лёша не сможет больше с нами жить. Но будет помогать и навещать.

— Буду?

— Будешь, если захочешь.

— А если не захочу?

— Это твой выбор.

Поворачиваюсь к ней.

— Ольг, а ты хоть немного меня любила? Или только пользовалась?

— Любила. По-своему любила. Но это была любовь-благодарность, а не любовь-желание.

— В чём разница?

— В том, что благодарность кончается. А желание должно оставаться.

— У тебя к нему желание?

— К нему есть то, чего не было к тебе. Лёгкость. Ощущение праздника.

— А стабильность?

— А стабильность… может, она не так важна, как кажется.

— Может, и не важна.

Сажусь рядом с ней, беру за руку. Последний раз беру за руку женщину, с которой хотел прожить остаток жизни.

— Ольг, а когда уедете?

— В воскресенье. Виктор снял квартиру в областном центре. Там работы больше.

— А дом?

— Он оформлен на тебя. После ремонта, когда брали кредит, я переоформила дом. Помнишь?

— Помню.

— Оставь себе. Детям сейчас важнее, чтобы мы не спорили из-за стен.

— Хорошо. Дом останется мне.

Целую её в лоб. Прощальный поцелуй. Завтра она начнёт собираться, а я буду делать вид, что это не происходит.

— Лёш, — шепчет она, — ты найдёшь того, кому будешь нужен не как спаситель, а как мужчина.

— Может, найду.

— Найдёшь. Обязательно найдёшь.

— А ты будешь счастлива?

— Не знаю. Но буду честной перед собой.

— Это уже что-то.

За окном совсем стемнело. Жара спадает, становится легче дышать. Но внутри по-прежнему пекло — от ярости, боли и мысли, что больше двух лет жизни прошли впустую.

Или не впустую? Эти два с лишним года с Ольгой научили меня многому: любовь нельзя заработать подвигами, семью нельзя купить деньгами, а дети чувствуют фальшь, даже когда взрослые пытаются её скрыть.

Может, этот урок стоил двух с лишним лет и разбитого сердца.

Воскресенье наступает быстро, как всегда бывает с нежеланными событиями. Виктор приезжает с утра на грузовичке. Ольга собрала вещи заранее — два чемодана и несколько сумок. Удивительно немного для двух с лишним лет совместной жизни.

Дети не понимают, что происходит. Думают — едут в отпуск. Алёшка спрашивает:

— Папа, а ты с нами поедешь?

— Нет, тёзка. Папе нужно работать.

— А когда приедешь к нам?

— Скоро приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вру. Не приеду. Не смогу смотреть на их новую жизнь, где мне нет места.

Виктор ведёт себя корректно. Не торжествует, не злорадствует. Помогает грузить вещи, благодарит за дом, в котором они жили.

— Лёша, — говорит он, подавая руку, — без злобы?

— Без злобы, — отвечаю и жму его руку.

— Ты хороший мужик. Просто мы с Ольгой… по-другому любим.

— Понимаю.

— И детей не забывай. Они к тебе привязались.

— Не забуду.

Вру снова. Забуду, потому что иначе сойду с ума.

Ольга подходит последней. Глаза красные, но сдерживается — при детях не плачет.

— Лёш, спасибо за всё.

— И тебе спасибо.

— За что?

— За то, что показала мои ошибки.

— Какие ошибки?

— То, что любовь нельзя заслужить. Её можно только получить в подарок.

— Или не получить.

— Или не получить.