Выхожу на кухню, чтобы не разбудить Ольгу.

— Слушаю.

— Алексей, это я.

Голос официальный, холодный. Деловой разговор, не более.

— Здравствуй, Марина.

— Мне нужно с тобой поговорить. О разводе.

— Что о разводе?

— Я подаю документы. Хочу заранее предупредить.

Сердце ёкает. Развод — это окончательно. Точка в двадцатипятилетней истории.

— Подавай.

— Я требую половину имущества. Дом, дачу, машину. По закону имею право.

Половину имущества. Половину жизни, которую мы строили вместе. Половину всего, что нажили.

— Марина, это же наш дом…

— Твой дом теперь не здесь. Так что не прикидывайся, что тебе это нужно.

Молчу. Она права — дом мне больше не нужен. Я выбрал другую жизнь.

— Хорошо. Забирай половину.

— Вот и договорились. Документы пришлю по почте.

— Марина, подожди…

— Что?

— Как дела? Как здоровье?

— Живу. Работаю. Лечу сердце, раз интересно.

— Марин, прости…

— За что прости? За то, что ушёл? Или за то, что нашёл замену так быстро?

— За всё.

— Прощать поздно, Алексей. Живи со своей новой семьёй. И не звони больше.

Она отключается. А я стою на кухне с телефоном в руке и понимаю — мосты сожжены. Назад дороги нет.

Из спальни выходит Ольга в ночной рубашке, волосы растрёпаны.

— С кем разговаривал?

— С бывшей женой. Подаёт на развод.

— И что сказал?

— Согласился.

Она обнимает меня сзади и прижимается щекой к плечу.

— Не думай о ней, Лёша. Здесь твоя любовь. Здесь твоя семья.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты мучаешься, я вижу. — Она поворачивает меня лицом к себе. — Забудь прошлое. Ты нужен здесь.

Глава 10

Разводные бумаги лежат на тумбочке с вечера. Сегодня мне нужно поставить подпись под концом двадцатипятилетнего брака.

Июльский дождь бьёт по крыше. Ольга спит рядом, а я иду на кухню варить кофе и снова читаю первую страницу соглашения.

— Дядя Лёша, а почему такой сильный дождь? — Алёшка появляется на кухне в пижаме с машинками.

— Это лето, тёзка. Летом дождь тёплый, быстро проходит.

— А мне нравится. Можно дома сидеть, в игрушки играть.

Беру его на руки, смотрим вместе в окно. Этот малыш не знает, что сегодня я официально перестану быть женатым человеком. Что его «дядя Лёша» окончательно порвёт с прошлым.

— А ты грустный какой-то, — замечает Алёшка, касаясь моего лица.

— Не грустный. Задумчивый.

— Мама говорит, взрослые часто задумываются. О чём задумываешься?

О том, как объяснить пятилетнему ребёнку, что жизнь — это череда выборов, и каждый выбор что-то убивает. Выбрал новую семью — убил старую. Выбрал лёгкость — убил стабильность.

— О работе думаю.

— А можно я с тобой на работу поеду? Хочу посмотреть, как ты людей лечишь.

— Когда-нибудь обязательно. Только сегодня у меня важные дела.

Важные дела. Подписать бумаги, которые сделают меня свободным. Только почему эта свобода ощущается как приговор?

Просыпаются старшие дети. Маша жалуется, что из-за дождя не попадёт на тренировку по волейболу. Петя радуется, что можно весь день читать. Ольга встаёт последней, обнимает меня со спины.

— Как спалось?

— Нормально. Дождь всю ночь шёл.

— А у тебя сегодня что? В больницу?

— Сначала в кафе. С Мариной встречаюсь.

Она замирает, руки напрягаются на моей груди.

— Зачем?

— Бумаги подписать. Разводные.

— А… понятно.

Поворачиваюсь к ней. В глазах читается что-то между облегчением и тревогой.

— Оля, всё нормально. Это формальность.

— Знаю. Просто… странно как-то. Ты женатый был, а станешь свободным.

— И что в этом странного?

— Не знаю. Может, почувствуешь по-другому. К нам, к детям.

— Не почувствую.

— Откуда знаешь?

Обнимаю её крепче, целую в макушку. Пахнет шампунем и сном.

— Потому что выбор уже сделан. Моя жизнь здесь.

Она кивает, но я чувствую — не до конца верит. Боится, что официальная свобода что-то изменит. И может быть, права.

В половине двенадцатого еду в кафе «Родник» — единственное приличное заведение в посёлке. Дождь не стихает, дворники машины еле справляются. Радио играет старую песню — «Листья жёлтые», только листья сейчас зелёные, а жёлтыми станут наши с Мариной отношения.

В кафе народу мало — дождь загнал всех по домам. Марина сидит у окна за угловым столиком, перед ней папка с документами. Увидев меня, не встаёт, не улыбается. Официальная встреча.

— Привет.

— Здравствуй, Алексей.

Сажусь напротив. Она выглядит хорошо — платье новое, причёска аккуратная. Только глаза усталые, с тенями под ними.

— Как дела?

— Нормально. Работаю, живу. — Открывает папку. — Давай к делу. Времени мало.

Торопится. Хочет поскорее покончить с этой процедурой. Понимаю — ей тоже тяжело.

— Марин, может, сначала поговорим? Как люди?

— О чём говорить? О том, как ты нас бросил? Или о том, как быстро нашёл замену?

— О том, что мы прожили двадцать пять лет вместе. Это что-то значит.

Она поднимает глаза от бумаг. В них нет злости, только усталость.

— Значило. Раньше. А теперь это просто время, которое нельзя вернуть.

Официантка подходит принять заказ. Марина просит чай, я кофе. Как в старые времена — она всегда пила чай, я кофе. Некоторые привычки не меняются.

— Катя как? — спрашиваю.

— Плачет. Винит себя в нашем разводе.

— Почему себя?

— Думает, если бы не выиграла олимпиаду, ты бы не решил, что больше не нужен. Говорит, что была плохой дочерью.

У меня перехватывает дыхание. Катя винит себя в моём уходе, будто именно её взросление развалило семью.

— Это не из-за неё…

— Знаю. И она знает. Но всё равно мучается.

Приносят напитки. Марина помешивает сахар в чае, я смотрю, как дождь стекает по окну. Мы сидим рядом, но между нами пропасть.

— Алексей, давай подписывай. Чем быстрее, тем лучше.

Открываю папку. Стандартные документы о расторжении брака, разделе имущества. Сухие юридические формулировки вместо четверти века совместной жизни.

— Дом оставляешь себе?

— Половину продам, половину себе. Тебе он больше не нужен.

— А дача?

— Тоже поделим. Или продадим, деньги разделим.

Читаю документы, а перед глазами — как мы строили тот дом. Как по выходным ездили на дачу, сажали яблони, строили баню. Как Катя делала там первые шаги по траве.

— Марина, может, не надо дачу продавать? Катя там детство провела…

— Катя взрослая. Ей теперь город нужен, не дача.

— Но всё-таки…

— Алексей, ты ушёл. Ты выбрал другую жизнь. Не надо теперь за наше прошлое цепляться.

Права. Нельзя уйти и одновременно оставаться. Нельзя начать новую жизнь, не закончив старую.

Беру ручку, подписываю первый документ. Потом второй. Третий. Рука дрожит на последней подписи — той, что официально делает нас чужими людьми.

— Всё, — говорит Марина, убирая бумаги в папку. — Теперь ты свободен.

— А ты?

— И я тоже.

Мы допиваем чай и кофе молча. За окном дождь начинает стихать, между тучами пробиваются лучи солнца.

— Марин, прости меня.

— За что?

— За всё. За то, что не смог. За то, что устал. За то, что сбежал вместо того, чтобы попытаться что-то изменить.

Она долго всматривается в моё лицо, словно заново узнаёт.

— Знаешь, Алексей, я тоже виновата. Мы оба перестали стараться. Превратили брак в привычку.

— Но я первый сдался.

— Ты первый честно признался, что больше не можешь. Это тоже мужество.

Встаём из-за стола. Марина протягивает руку для рукопожатия — деловое, официальное.

— Удачи тебе, Алексей.

— И тебе, Марина.

Жмём руки — два человека, которые когда-то любили друг друга, создали семью, вырастили дочь. А теперь стали чужими.

Выходим из кафе под моросящий дождик. Марина идёт к автобусной остановке, я к своей машине. Оборачиваюсь — она стоит под навесом, смотрит мне вслед. Машу рукой. Она кивает в ответ.