— На что, если не секрет?

— На детей.

Она кивает, но в глазах вопрос. Знает ведь, что деньги на Катино общежитие и первые месяцы учёбы я уже отложил.

— На каких детей, Алексей Петрович?

Молчу. Не могу же сказать, что зарабатываю на чужих детей, пока родная дочь со мной не разговаривает.

— Просто нужны деньги.

— Подработки — не спасение, Алексей Петрович. От проблем не убежишь, сколько ни работай.

— Какие проблемы? У меня всё хорошо.

— Хорошо? — Она садится напротив, складывает руки на коленях. — Алексей Петрович, я вас двадцать лет знаю. Видела, как вы радовались, когда Катя первые шаги делала. Как гордились её успехами. А теперь…

— Что теперь?

— Теперь вы бегаете по ночным вызовам, чтобы не думать. Это не решение.

Встаю, подхожу к окну. На больничном дворе играют дети медперсонала — кто-то построил им песочницу. Обычные дети со своими родителями. А мои дети — и родные, и приёмные — страдают из-за моих метаний.

— Татьяна Ивановна, у меня сложная ситуация…

— Расскажите.

Поворачиваюсь к ней. В её глазах нет осуждения, только желание понять.

— Я ушёл из семьи.

— Знаю.

— Живу с другой женщиной.

— Догадываюсь.

— У неё трое детей. Они нуждаются, а я… я хочу им помочь.

— А своей дочери?

— Моя дочь со мной не разговаривает. Сказала «прощай».

Татьяна молчит долго, потом встаёт.

— Алексей Петрович, деньгами любовь не купишь. Ни детскую, ни женскую.

— Я не покупаю…

— Покупаете. Думаете, если будете больше зарабатывать, то заслужите их привязанность. А что будет, когда устанете? Когда поймёте, что опять впрягаетесь в тележку ради других?

Не отвечаю, потому что она права. Уже чувствую, как накатывает знакомая усталость. Та самая, от которой убегал от Марины.

— Бери ночную смену, — говорю. — Иван Зайцев просил приехать вечером. У него опять запой.

— Алексей Петрович…

— Всё, Татьяна Ивановна. Решил.

Она вздыхает, выходит из кабинета. А я остаюсь один со своими мыслями. Деньгами любовь не купишь. Но без денег семья не выживет. Парадокс, который не решить.

К Ивану Зайцеву еду в половине десятого вечера. Живёт он на окраине, в старом доме без удобств. Местный сварщик, работящий мужик, но раз в месяц напивается так, что приходится вызывать врача.

Стучу в дверь. Открывает жена — Надежда, женщина лет сорока пяти, уставшая от постоянных запоев мужа.

— Доктор, спасибо, что приехали. Он уже третий день не просыхает.

Захожу в дом. Пахнет перегаром и немытым телом. Иван лежит на диване в одних трусах, бормочет что-то несвязное. Начинаю ставить капельницу, а он, игнорируя всхлипывания жены за моей спиной, хватает меня за руку.

— Доктор, скажи как мужик мужику. Вот ты от жены ушёл. Нашёл другую. И что, она тебя любит?

Формально я не изменял: сначала ушёл, потом начал отношения с Ольгой. Только формулировка не меняет сути — я предал Марину и сбежал в поисках лёгкости.

— Изменял, — признаюсь.

— И как? Лучше стало?

— По-другому стало.

— А жена простила?

— Жена подаёт на развод.

Иван кивает, будто я подтвердил его догадки.

— Вот и моя подаст. Найдёт молодого, красивого, а меня выгонит.

— Надя никуда тебя не выгонит, — говорю, глядя на его жену. Стоит в дверях, плачет тихонько. — Она тебя любит, дурак ты старый.

— Любит? Тогда зачем к Михалычу ходит?

— За хлебом ходит, в магазин! — всхлипывает Надежда. — Михалыч же продавец в единственной лавке на весь посёлок!

Смеюсь против воли. Вот и вся измена — поход в сельский магазин.

— Иван, ты жену мучаешь понапрасну. Она тебе верна.

— А вы откуда знаете?

— Потому что если бы изменяла, давно бы ушла. А она каждый раз врача вызывает, когда ты запиваешь. Ухаживает, лечит. Любящая женщина так не поступает с нелюбимым.

Иван задумывается. Капельница капает ровно, в доме тишина, только где-то скрипит половица.

— Доктор, а вы свою жену довели до измены?

— Наверное. Не до измены, а до равнодушия. Это хуже.

— И ушли?

— Ушёл.

— К молодой?

— К другой.

— И она вас любит, эта другая?

Думаю об Ольге. О том, как она смотрит на меня, как обнимает, как говорит «ты наш герой». Любит ли? Или просто благодарна за то, что я решаю её проблемы?

— Не знаю.

— Не знаете? — Иван приподнимается на локте. — Как это не знаете? Она же с вами живёт.

— Живёт. Но я не знаю, любит меня или то, что я для неё делаю.

— А какая разница? Лишь бы хорошо было.

— Разница есть. Если любит то, что делаю, то стоит перестать делать — и любовь кончится.

Иван молчит, переваривает мою мысль. Надежда подходит ближе, слушает наш разговор.

— Доктор, — говорит она тихо, — а вы не боитесь, что с этой женщиной будет то же самое, что с женой было?

— Боюсь.

— Тогда зачем ушли?

— Хотелось по-другому пожить. Легче.

— И живётся легче?

Смотрю на часы — половина одиннадцатого. Дома меня ждёт Ольга, завтра с утра дети попросят денег на школьные нужды, потом снова работа, подработки, усталость. Легче ли?

— Пока не знаю.

Капельница заканчивается. Убираю иглу, заклеиваю место укола пластырем.

— Иван, три дня не пить. Совсем. И жену извинения попроси — она их заслужила.

— А если опять потянет выпить?

— Позвони мне. Поговорим.

Выхожу от Зайцевых в полночь. Еду домой — к Ольге. Всю дорогу думаю о разговоре с Иваном. «Лишь бы хорошо было.» Но мне-то хорошо? Или я просто обманываю себя, что новая клетка лучше старой?

Дом тёмный, только в спальне горит ночник. Дети спят, Ольга читает в постели. Поднимает глаза, улыбается.

— Как Зайцев?

— Лечится. Жену ревнует без причины.

— Бывает. — Она откладывает книгу. — Иди мойся. Устал, наверное.

Иду в ванную, смываю с себя больничные запахи, усталость дня. В зеркале отражается чужое лицо — серое, осунувшееся. Когда я так постарел?

Возвращаюсь в спальню. Ольга выключила свет, но лунная дорожка из окна освещает её лицо на подушке. Красивая женщина. Моложе Марины, непосредственнее. Почему же так тяжело на душе?

Ложусь рядом. Она поворачивается ко мне, кладёт руку на грудь.

— Лёша, с тобой всё хорошо?

— Хорошо.

— Ты какой-то… отсутствующий.

— Устал просто.

— Только устал?

Поворачиваюсь к ней, смотрю в глаза. В полумраке они кажутся бездонными.

— Оля, скажи честно. Ты меня любишь?

— Люблю.

— За что?

— За то, что ты есть.

— А если бы я не помогал деньгами? Не чинил дом? Не возился с детьми?

Она молчит долго, потом тихо:

— Не знаю. Наверное, всё равно любила бы.

— Наверное?

— Лёша, какие глупые вопросы. Конечно, любила бы.

Но в её голосе неуверенность. И я понимаю — она сама не знает. Привыкла ко мне, как к спасителю, как к решению всех проблем. А если проблемы исчезнут, что останется?

Целую её. Она отвечает, прижимается ближе. Руки скользят по её телу, она тихо стонет. Хочется раствориться в этой близости, забыть все вопросы, все сомнения.

Мы сплетаемся в объятиях, тела движутся в древнем ритме. Она шепчет моё имя, я чувствую её дыхание на шее, солёный вкус кожи. В эти минуты кажется — вот оно, счастье. Простое, земное, без лишних слов.

Но после, когда она засыпает у меня на плече, снова возвращаются мысли. А что, если это не любовь, а благодарность? Что, если она со мной только потому, что я решаю её проблемы?

За окном кричат петухи — рассвет близко. Ещё один день, ещё одна порция детских просьб, женских забот, мужских обязанностей. И опять подработки, чтобы всем хватало денег.

Зачем я сюда пришёл? Чтобы опять стать волом в упряжке? Только теперь тащить не свою семью, а чужую?

Утром просыпаюсь от звонка телефона. Ольга спит, лицо спокойное, детское. На часах семь утра — рано для выходного дня.

Смотрю на экран — звонит Марина. Первый раз за все недели моей новой жизни.