— Ты права, мы любим друг друга. Но я и мама… мы просто привыкли друг к другу. А это не одно и то же.

Марина встаёт, лицо белое как мел.

— Значит, двадцать пять лет — это просто долг был?

— Не просто долг. Было и счастье, и любовь. Но это кончилось, Марин. И мы оба это знаем.

— А она? — Марина говорит тише, но от этого боль слышнее. — Та женщина? Она тебе заменила семью за одну ночь?

Думаю о том, как Ольга обнимала меня на прощание. О том, как Алёшка слушал моё сердце. О том, как я чувствовал себя живым в их доме. И понимаю — не она заменила семью. Она просто показала мне, что я ещё способен чувствовать.

— Она ни при чём. Дело во мне. Я устал быть мёртвым.

Марина выдерживает паузу и кивает.

— Понятно. Тогда собирай вещи и уходи. Сегодня же.

Катя рыдает. Я подхожу, обнимаю её.

— Прости, солнышко. Я не хотел причинить тебе боль.

— Тогда останься! — умоляет она. — Пап, мы всё исправим!

— Нет, доченька. Некоторые вещи исправить нельзя. Но я всегда буду твоим папой, понимаешь? Всегда буду любить тебя.

Иду в спальню собирать вещи. За спиной слышу плач дочери и тихий голос Марины, которая её утешает.

Что, если это ошибка? Что, если я разрушаю единственное, что у меня есть, ради иллюзии? Но когда я думаю о доме Ольги, о смехе её детей, о том, как просто и естественно мне там было, понимаю — не иллюзия это. Это жизнь. Настоящая жизнь, которую я почти забыл.

Собираю в сумку самое необходимое. Завтра приеду за остальным. А сейчас поеду туда, где меня ждут не по долгу, а по любви. Где я не кормилец и защитник, а просто дядя Лёша, который умеет чинить краны и слушать детские сердца.

Глава 6

Иду в спальню. Ноги ватные, руки дрожат — от принятого решения или от страха, не знаю. Открываю шкаф, достаю спортивную сумку. Двадцать пять лет жизни нужно уместить в одну сумку.

Рубашки. Две-три штуки, самые обычные. Джинсы. Свитер, который Катя подарила на день рождения — серый, с оленями. Нижнее бельё. Носки. Какие-то мелочи — бритва, зубная щётка, лекарства.

На полке стоят фотографии — наша свадьба, рождение Кати, её первый класс, выпускной из садика. Беру фотографию, где Катька лет пяти — в белом платьице, с букетом одуванчиков, смеётся на всю камеру. Мой ангел.

— Забирай всё, — голос Марины из дверного проёма. Не заходит, стоит на пороге, как часовой. — Не хочу видеть твои вещи.

Не поворачиваюсь к ней. Не могу. Если посмотрю в её глаза, сломаюсь, останусь. А нельзя. Решение принято.

— И это тоже забирай, — она показывает на фотографию в моих руках. — Мне больно на неё смотреть. Была такая же доверчивая, как я когда-то.

Кладу фотографию в сумку. Рядом лежит наше свадебное фото — мы молодые, счастливые, влюблённые. Мне двадцать три, ей двадцать один. Мы верили, что любовь на всю жизнь. Что семья — это навсегда.

Что случилось с теми людьми на фотографии? Когда они умерли?

— Двадцать пять лет, Лёша, — тихо говорит Марина. — Четверть века. И всё это время я думала, что ты меня любишь.

— Я любил.

— Прошедшее время. — В её голосе нет злости, только усталость. — Значит, я всё эти годы жила с призраком.

Беру со стола свои документы — паспорт, водительские права, медицинский диплом. Кладу в сумку. Что ещё? Кажется, всё самое необходимое.

— Этого достаточно на первое время.

— А остальное?

— Приеду завтра или послезавтра за остальным. Когда ты будешь готова говорить спокойно.

— Я готова говорить спокойно прямо сейчас. — Она делает шаг в комнату. — Объясни мне, как нормальному человеку. За что? Что я сделала не так?

Поворачиваюсь к ней. Лицо бледное, глаза красные, но спина прямая. Моя жена. Мать моего ребёнка. Женщина, которая двадцать пять лет была рядом.

— Ничего не сделала не так, Марин. Ты хорошая жена, хорошая мать. Дело во мне.

— В тебе? Что изменилось в тебе за одну ночь?

За одну ночь… Да, может быть, именно за одну ночь. Когда я почувствовал, что значит быть живым. Когда меня обнял ребёнок просто так, без причины. Когда женщина сказала «спасибо» и имела в виду именно спасибо, а не «наконец-то ты исполнил свой долг».

— Я понял, что умираю в этом доме. Что мы оба умираем.

— Я не умираю! Я живу, работаю, радуюсь успехам дочери…

— И больше ничего тебя не радует. Я не радую тебя, Марин. Признай.

Она молчит. И это красноречивее любых слов.

— Я правильно делаю. Ты найдёшь кого-то, кто будет тебя любить по-настоящему. А не из долга.

— Кого-то… — Она усмехается горько. — В сорок шесть лет, с взрослой дочерью, после развода с изменником. Очень завидная партия.

— Ты красивая, умная, хорошая…

— Замолчи. — Она отворачивается. — Просто собирайся и уходи. Только не говори мне, какая я хорошая. Если бы я была хорошей, ты бы не ушёл к первой встречной.

Застёгиваю сумку. Готово. Вся моя жизнь в одной спортивной сумке. Двадцать пять лет брака, отцовства, семейного счастья — и вот результат. Пустая полка в шкафу.

— Марин, я…

— Уходи, Лёша. Пока я не передумала и не попросила тебя остаться.

Иду по коридору к выходу. Сумка тяжёлая, хотя там почти ничего нет. Тяжесть не от вещей — от того, что делаю.

— Пап!

Катя выскакивает из своей комнаты. Лицо опухшее от слёз, волосы растрёпаны. Вечернее платье сменила на домашнюю пижаму — розовую, в горошек, детскую. Моя маленькая девочка.

— Папа, зачем? — Она кидается ко мне, хватает за руку. — Мы же семья! Я не понимаю, что происходит!

— Солнышко, — обнимаю её одной рукой, сумку не выпуская. — Ты уже взрослая. Через несколько месяцев в институт поедешь, новая жизнь начнётся.

— Какая новая жизнь? Я хочу нашу старую жизнь! Хочу, чтобы мы были вместе!

Запах её шампуня — детского, с ромашкой. Дрожащие руки на моих плечах. Она всё ещё верит, что можно всё исправить, что папа одумается и останется. Как мне объяснить ей, что любовь может закончиться? Что взрослые люди могут разлюбить друг друга?

— Катенька, послушай меня. Я не перестану быть твоим папой. Буду звонить, приезжать, помогать. Просто… жить с мамой больше не могу.

— Почему? — Она отстраняется, смотрит в глаза. — Что случилось? Ещё вчера всё было нормально!

— Не было нормально, солнышко. Давно не было. Просто мы все привыкли притворяться.

— Но мы же любим друг друга!

— Мы любим. Ты и я — навсегда. Мама и я — уже нет.

— А та женщина? Из магазина?

Откуда она знает? Наверное, мама рассказала.

— При чём тут она?

— Ты из-за неё уходишь?

— Я ухожу из-за себя, Катя. Потому что понял — не могу больше жить так, как жил. Ты поймёшь, когда станешь старше.

— Я не хочу понимать! — Она снова обнимает меня, прижимается. — Я хочу, чтобы ты остался. Пап, я тебя прощу, что бы ты ни сделал. Только не уходи.

Сердце разрывается на части. Как объяснить ребёнку, что иногда взрослым приходится делать больно тем, кого любишь, чтобы не сделать ещё больнее потом?

— Прости меня, Катенька. Я не хочу тебе причинять боль. Но так… так лучше для всех. Ты полетишь в институт без груза наших проблем.

— Какого груза? У нас нет проблем!

— Есть, солнышко. Большие проблемы. Просто ты их не видела — мы с мамой берегли тебя.

Отстраняю её от себя, целую в лоб.

— Я поехал. Завтра позвоню.

— Пап!

Не оборачиваюсь. Если оберну, не смогу уйти. Открываю дверь, выхожу на крыльцо. За спиной плач дочери и тихий голос Марины, которая её утешает.

Сажусь в машину, бросаю сумку на заднее сиденье. Завожу мотор. В доме горит свет в окнах — мои девочки остались там одни. Без меня. Без защиты, без опоры.

Что я делаю? Бросаю семью ради… чего? Ради женщины, которую знаю всего два дня? Ради детей, которые мне не родные? Ради иллюзии «настоящей жизни»?

Телефон звонит. На экране имя «Сергей». Брат Марины. Интересно, как быстро долетели новости.

— Алло.