— Да.

Раньше она бы напомнила про три квартала. Теперь просто идёт рядом.

У её калитки я останавливаюсь.

— Тань.

Она ждёт.

— Я хочу пригласить тебя на ужин. Не как коллегу и не потому, что мне одиноко.

— А почему?

— Потому что мне хорошо с тобой. И потому что я хочу узнать тебя не только между дежурствами.

— Это уже похоже на нормальное приглашение.

— Ты согласна?

— Согласна. Но есть условие.

— Какое?

— Не строить план на десять лет после первого ужина.

— А на неделю?

— На неделю можно.

Мы договариваемся на пятницу. Татьяна касается губами моей щеки — коротко, спокойно — и уходит.

Я возвращаюсь домой под тёплым апрельским дождём. На кухонном столе лежит снимок Кати с первой выставки: она смеётся на остановке, ветер разбрасывает волосы. Тогда я впервые посмотрел наружу, а не внутрь себя.

Теперь передо мной две даты: девятое июня — кораблик с детьми и пятница — ужин с Татьяной. Обе записаны в календаре. Ни одна не похожа на долговую расписку.

Глава 30

В пятницу я прихожу к Татьяне без цветов.

Пять минут стою у киоска, выбирая между розами и тюльпанами, потом вспоминаю её условие — не строить план на десять лет — и покупаю хлеб. Хороший, тёплый, с хрустящей коркой. К ужину полезнее.

Татьяна открывает дверь в тёмно-зелёном платье и смотрит на пакет.

— Романтика районного масштаба?

— Цветы завянут. Хлеб съедим.

— Убедительно. Проходите.

У неё две комнаты, много книг и старый проигрыватель на тумбе. На кухне пахнет запечённой рыбой. Я снимаю куртку, машинально спрашиваю, что помочь, и останавливаюсь:

— Что мне сделать?

— Нарезать хлеб. Раз уж принесли.

За столом мы впервые разговариваем не о больнице, пациентах или моих семейных бедах. Татьяна рассказывает, что в юности хотела стать геологом, но мать заболела, и она выбрала медучилище рядом с домом. Я узнаю, что она боится глубокой воды, не любит сладкое вино и каждое лето ездит одна в небольшой город на Волге, где жила её бабушка.

— А вы? — спрашивает она. — Чего боитесь, кроме пустого холодильника?

— Что снова начну жить чужими задачами.

— Это серьёзный ответ. А простой есть?

Думаю.

— Высоты. Не до паники, но на балконе выше десятого этажа к краю не подойду.

— Наконец-то человеческий недостаток.

— У меня их много.

— Большинство вы преподносите как трагическую судьбу.

— Сегодня договорились без терапии.

— Тогда просто ешьте рыбу.

После ужина ставим пластинку. Игла шуршит, из колонок звучит старый вальс. Татьяна убирает тарелки, я протягиваю руку.

— Потанцуем?

— Вы умеете?

— На свадьбе двадцать пять лет назад умел.

— Обнадёживает.

Мы двигаемся между столом и холодильником, постоянно задевая стулья. Я сбиваюсь с ритма, Татьяна наступает мне на ногу и обвиняет проигрыватель. Никакой красивой сцены не получается. Поэтому мне хорошо.

Когда музыка заканчивается, мы остаёмся близко. Я не наклоняюсь сразу, как сделал бы раньше, уверенный, что момент требует действия.

— Можно тебя поцеловать? — спрашиваю.

— Можно.

Поцелуй короткий. Тёплый. Без обещаний, от которых некуда отступить.

Ухожу до полуночи. Татьяна не предлагает остаться, я не ищу повод. У калитки она отдаёт мне половину хлеба.

— На завтрак.

— Значит, свидание прошло успешно?

— Значит, хлеб большой.

На следующей неделе ужинаем у меня. Потом идём в кино в районный центр и выбираем фильм так долго, что опаздываем на начало. Иногда она остаётся ночевать. Иногда я провожаю её и возвращаюсь один. Мы не объявляем коллегам о романе, но через две недели санитар Николай спрашивает, почему главная медсестра перестала ругать меня при пациентах и начала делать это в кабинете.

— Конфиденциальность, — отвечаю.

— А-а, — понимающе говорит он. — Значит, серьёзно.

Татьяна слышит и отправляет его мыть каталку.

Девятого июня мы едем в областной центр вместе. Я заранее спрашиваю детей и Ольгу, не будут ли они против. Маша отвечает первой: «Пусть приезжает. Я хочу посмотреть, кто терпит ваш характер». Ольга пишет короче: «Конечно».

Татьяна волнуется, хотя отрицает.

— Это просто дети, — говорит она, проверяя, взяли ли полотенца.

— Трое детей, которые считают меня отчасти своим.

— Тем более. Они быстро объяснят правила.

— Ты можешь не ехать.

— Могу. Но хочу.

У реки нас ждут Ольга, Виктор и дети. Виктор выше, чем я представлял, с густой бородой и усталым лицом человека, который приехал из рейса ночью. Мы здороваемся без дружелюбия, но и без вражды.

— Алексей, — говорит он.

— Виктор.

Татьяна пожимает руку Ольге, знакомится с детьми. Алёшка сразу тянет её к паруснику.

— Мы с папой Лёшей сделали! Только парус кривой.

— У авторских кораблей паруса всегда кривые, — говорит Татьяна.

Она слышала эту историю от меня, и Алёшка смотрит с уважением.

Спускаем модель на воду возле мелкого берега. Петя держит леску, Маша снимает на телефон. Парусник качается, заваливается набок, потом ловит ветер и медленно отходит от берега.

Алёшка прыгает:

— Плывёт! Папа Лёша, смотри!

Я смотрю не на кораблик, а на детей. Маша стала выше, Петя увереннее, Алёшка всё ещё говорит громче всех. Рядом Ольга кладёт руку на плечо Виктора. Он сначала напрягается, когда младший называет меня папой, потом помогает вытянуть леску, зацепившуюся за корягу.

— Узел слабый, — говорит он.

— Я вязал, — признаюсь.

— Вижу.

Он перевязывает леску быстро и умело.

— Дальнобойщик и морские узлы? — спрашиваю.

— В армии научили.

— Спасибо.

— Для ребёнка.

— Понимаю.

Это не дружба. Но нам и не нужна дружба, чтобы не заставлять детей выбирать.

После запуска устраиваем пикник. Татьяна садится с Машей на пледе, они обсуждают книги. Петя показывает мне велосипед — теперь он в порядке, Виктор заменил тормозные колодки. Алёшка заставляет всех строить плотину из камней.

Ольга подходит, когда я один складываю посуду.

— Ты изменился, — говорит она.

— Постарел.

— Не только.

— Ты тоже.

Она смотрит на Татьяну.

— Хорошая женщина.

— Да.

— Ты счастлив?

Вопрос мог бы потребовать длинного ответа. Я оглядываюсь: Татьяна спорит с Машей о финале книги, Виктор учит Петю завязывать тот самый узел, Алёшка по колено в воде, хотя ему запретили.

— Мне хорошо, — отвечаю. — Этого пока достаточно.

— Правильно.

— А тебе?

— По-разному. Виктор сложный. Я тоже. Но теперь, если что-то не работает, я не ищу следующего спасителя. Разбираюсь.

— Это уже много.

— Лёша, насчёт счетов детям. Мы согласны. Но фиксированная сумма, документы и никаких условий.

— Именно так и предлагал.

— Я знаю. Просто хотела повторить вслух.

— Сначала подпишем у нотариуса соглашение, потом откроем в банке три отдельных вклада. Ты будешь видеть все переводы.

Она кивает.

— Спасибо.

— Это детям.

— Всё равно спасибо.

Обратно едем вечером. Татьяна молчит первые полчаса.

— Устала? — спрашиваю.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что ты не пытался показать им, какой хороший. Просто был рядом.

— Я обещал дату.

— И приехал.

— Невысокая планка.

— Для детей высокая.

Она кладёт ладонь на мою руку, когда мы останавливаемся на светофоре.

— Я боялась увидеть твою прежнюю жизнь и почувствовать себя лишней, — признаётся она. — Не почувствовала.

— Ты не обязана входить во все мои прошлые связи.

— Знаю. Но они входят в тебя.

Я поворачиваю ладонь и переплетаю пальцы с её пальцами.

Через неделю после пикника мы с Ольгой подписываем у нотариуса соглашение о добровольной помощи детям. Виктор приходит с ней и задаёт больше вопросов, чем Ольга, но документ подписываем только мы двое.