— Ты что творишь, предатель? — орёт Сергей в трубку так громко, что приходится отодвинуть телефон от уха. — Марина в истерике, Катька рыдает! Ты совсем совесть потерял?

— Сергей, не лезь в чужую семью.

— Чужую? — Он задыхается от ярости. — Это моя сестра! Моя племянница! Ты их двадцать пять лет обманывал?

— Не обманывал. Любил, как мог.

— Как мог? А теперь как можешь — так и бросаешь? Из-за какой-то шлюхи?

— Следи за языком.

— Я тебе покажу, как следить! Знаю я таких «героев»! В пятьдесят лет петух заклокотал? Молодая бабёнка головку вскружила?

— Дело не в этом.

— А в чём? В чём дело, Ковалёв? Марина плохая жена была? Катя плохая дочь? Что тебе не хватало?

Что не хватало? Жизни. Простой человеческой жизни, где тебя любят не за то, что ты кормишь и защищаешь, а просто потому, что ты есть.

— Для всех так лучше, Сергей. Поверь мне. Марина найдёт того, кто её действительно любит, а не живёт с ней по привычке.

— Для всех лучше? А для Катьки лучше? Она в истерике, требует объяснений! Что ей сказать — что папочка предпочёл чужую задницу родной дочери?

— Сергей…

— Я тебя найду, Ковалёв. И мы поговорим по-мужски. Объясню тебе, что значит — ответственность за семью.

— Не надо угроз.

— Это не угроза. Это обещание. Можешь играть в любовь с этой своей шлюхой, но Марина и Катя — под моей защитой теперь. И если ты ещё раз причинишь им боль, отвечать будешь передо мной.

Он бросает трубку. А я сижу в машине у своего дома и думаю: а что если он прав? Что если я действительно «петух в пятьдесят лет», которому вскружила голову молодая женщина? Что если я разрушаю семью ради минутного увлечения?

Но тогда вспоминаю, как Алёшка слушал моё сердце. Как Маша училась держать инструменты. Как Ольга смеялась над какой-то ерундой, и этот смех заполнял всю кухню светом. Вспоминаю, как легко дышалось в том доме. Как просто было быть собой.

Это не увлечение. Это пробуждение.

Включаю передачу, трогаюсь с места. В зеркале заднего вида мой дом становится всё меньше, пока не исчезает за поворотом.

Еду по знакомой дороге, но всё кажется чужим. Поля, которые видел тысячи раз, мост через речку, где Катя в детстве ловила головастиков. Всё то же самое, но я другой. Или дорога другая. Не знаю.

Слёзы жгут глаза, но сдерживаюсь. Мужчины не плачут. Особенно те, которые бросают семьи ради другой женщины.

Телефон снова звонит. Татьяна Петрова.

— Алексей Петрович?

— Да.

— Я слышала… — В её голосе осуждения нет, только грусть. — Думайте о последствиях. Семью разрушить легко, а восстановить…

— Татьяна Ивановна, не сейчас.

— Когда же тогда? Когда поймёте, что натворили?

— Я ничего не натворил. Я освободил нас всех от лжи.

— От лжи? А от правды освободили?

Не знаю, что ответить. Прерываю звонок.

От правды? А какая правда — что я двадцать пять лет жил с женщиной, которую разлюбил? Что притворялся счастливым отцом и мужем, пока медленно умирал внутри? Что только рядом с чужими детьми вспомнил, что значит быть живым?

Это не бегство. Это шанс на настоящую жизнь. У Ольги я не кормилец и не защитник по долгу — я просто дядя Лёша, которому радуются. Которого любят не за то, что он приносит зарплату, а за то, что он есть.

Но почему тогда в груди такая пустота? Будто вырвали кусок мяса, и теперь там дыра, которая болит с каждым вдохом?

Наверное, это цена свободы. Боль расставания. Это пройдёт.

Впереди мост. За мостом поворот к дому Ольги. К новой жизни.

Останавливаю машину у покосившейся калитки. В доме горит свет, в окнах видны силуэты — Ольга на кухне что-то готовит, дети бегают по комнатам. Обычный семейный вечер. Живой, настоящий.

Беру сумку, выхожу из машины. Иду по тропинке к крыльцу. Сердце колотится — не от усталости, от волнения. Сейчас я скажу ей, что ушёл от семьи. Что выбрал её, их, эту жизнь.

А что если она не поймёт? Что если скажет — возвращайся к семье, не ломай жизнь ради минутного увлечения? Что тогда — ни старого дома, ни нового?

Поднимаюсь на крыльцо, стучу в дверь.

— Кто там? — голос Ольги.

— Это я, Алексей Петрович.

Дверь открывается. Ольга на пороге — в домашнем халате, волосы заплетены в косу, лицо без макияжа. Красивая простой, домашней красотой.

Видит мою сумку, и глаза расширяются. Понимает всё без слов.

— Дядя Лёша! — Алёшка выбегает из-за мамы, вешается на мою свободную руку. — А что в сумке? Подарки?

— Алёшка, не мешай доктору, — тихо говорит Ольга, не сводя с меня глаз.

— Мам, а дядя Лёша к нам переезжает? — Маша выглядывает из комнаты. — У него чемодан!

— Это сумка, не чемодан, — поправляет её Петя, но тоже смотрит с любопытством.

Ольга отступает, пропуская меня в дом.

— Проходи, — говорит тихо. — Дети, дайте дяде Лёше раздеться.

Захожу в прихожую. Пахнет борщом, детским мылом, домашним уютом. Всё то же, что два дня назад, но теперь я здесь не гость. Теперь я… кто? Новый мужчина в доме? Отчим для чужих детей? Любовник матери-одиночки?

— Если можно… — говорю, ставя сумку на пол. — Я ушёл от семьи.

Ольга качает головой — не отрицательно, понимающе.

— Из-за нас?

— Не из-за вас. Из-за себя.

— Мам, а что это значит — «ушёл от семьи»? — спрашивает Алёшка.

— Это значит, что дядя Лёша больше не живёт со своей женой, — объясняет мать. — Теперь он будет жить отдельно.

— А с нами будет жить?

Ольга ждёт продолжения.

— Если не против…

— Ура! — радуется Алёшка. — Дядя Лёша наш теперь!

— Тише, соседи услышат, — одёргивает его Маша, но тоже улыбается.

— А твоя дочь? — тихо спрашивает Ольга. — Как она?

— Плачет. Не понимает.

— Понимаю её. Трудно, когда родители расходятся.

— А ты не думаешь, что я подлец?

Она подходит ближе, берёт мою руку.

— Я думаю, что ты несчастный человек, который пытается найти счастье. И я рада, что нашёл его здесь.

Обнимает меня — осторожно, нежно. Дети тоже подбегают, обнимают со всех сторон. Семейные объятия. То, чего не было дома уже много лет.

— Входи, Лёша, — шепчет Ольга. — Оставайся. Нам тебя не хватало.

Я слышу в её словах всё, что хотел услышать: меня ждут, я нужен, для меня уже нашли место.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение. От Кати.

«Пап, вернись. Мама плачет всю ночь. Я тебя прощу, что бы ты ни сделал. Только вернись.»

Читаю сообщение, и в груди снова эта пустота — как от вырванного куска. Что, если это не освобождение, а самая большая ошибка в жизни? Что, если я променял настоящую семью на иллюзию счастья? Что, если завтра Ольга поймёт, что взяла на себя слишком много, и попросит уйти?

Но её рука в моей руке тёплая и надёжная. Дети смотрят на меня с доверием и радостью. В доме пахнет борщом и домашним уютом.

Глава 7

Алёшка тянет меня за руку ещё до рассвета. Над диваном нависает его растрёпанная голова в пижаме с динозаврами.

— Дядя Лёша, вставай! Мама кашу варит!

Сижу, потираю шею. Диван неудобный, короткий, но спал крепко — впервые за месяцы без снотворного. В гостиной полумрак, через старые окна пробивается утренний свет. На полу мои вещи из сумки — вчера так и не разобрал, свалился без сил.

— Сколько времени, тёзка?

— Не знаю. Мама сказала тебя будить. А ещё она сказала, что теперь ты с нами живёшь!

С кухни доносятся звуки — гремят кастрюли, шипит что-то на плите. Голос Ольги:

— Маш, собирайся быстрее! Опоздаешь в школу!

— Мам, а где мой учебник математики? — кричит Маша из детской.

— Петя взял вчера! Петя, отдай сестре книжку!

— Я не брал! Это Алёшка спрятал!

— Не спрятал! — возмущается мой тёзка.

Хаос. Но живой, настоящий хаос. Дома в это время была бы тишина — Марина молча готовила бы завтрак, Катя ещё спала бы. А здесь кипит жизнь, как в муравейнике.

Встаю, натягиваю джинсы, иду на кухню. Ольга стоит у плиты в халате, волосы заплетены в небрежную косу. Помешивает кашу в кастрюле, одновременно намазывает бутерброды и следит, чтобы молоко не убежало.