— А как склеиваются?

— Никак. Либо семья есть, либо её нет.

— А у нас есть?

Ольга поворачивается ко мне.

— Лёша, а ты сам как думаешь?

Не отвечаю. Потому что не знаю.

Дома дети быстро засыпают — устали от солнца и воды. А мы с Ольгой сидим на кухне, пьём чай.

— Тяжёлый день, — говорит она.

— Да. Не так пошло, как планировал.

— А как планировал?

— Думал, все подружатся, семья объединится…

— Семьи не объединяются, Лёша. Они либо есть, либо их создают заново.

— А у нас что?

— У нас… — Ольга вздыхает. — У нас привычка. Рутина.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что мы живём по инерции. Ты работаешь, я детей воспитываю, дом ведём. Но это не семья — это совместное хозяйство.

— А разве это плохо?

— Не плохо. Но и не любовь.

Молчим. За окном начинается дождь — летняя гроза, которую предвещала духота.

— Лёша, — тихо говорит Ольга, — я устала.

— От чего?

— От этой рутины. От того, что мы существуем, а не живём.

— А что ты хочешь?

— Не знаю. Может быть… что-то изменить.

— Что именно?

— Всё.

Гром гремит за окном, дождь барабанит по крыше. А в кухне повисает тишина.

— Ольг, что ты хочешь этим сказать?

— Ничего конкретного. Просто… может, пора что-то менять?

Она не уточняет, что именно хочет изменить. Я позволяю разговору закончиться, хотя понимаю: молчание уже работает против нас.

Глава 19

Третьего августа в два часа ночи меня будят — срочный вызов. Иван Зайцев снова в запое, жена вызвала скорую.

Еду по пустым ночным дорогам, фары выхватывают из тьмы кусты, столбы, редких собак. В машине душно, окна открыты, но воздух не свежий — пахнет пылью и чем-то горелым.

Почти полтора месяца прошло с того неудачного пикника. Всё это время я пытаюсь загладить вину перед всеми — перед Катей, Ольгой и детьми — работой, деньгами, постоянной занятостью.

Беру все подработки подряд — ночные вызовы, дежурства, частные приёмы. Дома бываю урывками — утром кофе выпить, вечером детей поцеловать. Ольга говорит, что я как призрак — есть и нет одновременно.

Дом Ивана на окраине посёлка — покосившийся забор, заросший огород, окна жёлтым светом. Жена встречает на крыльце — измотанная женщина лет сорока.

— Доктор, спасибо, что приехали! Он совсем плохой, третий день не просыхает.

— Что случилось? Праздников же нет.

— Да какие праздники… Работу потерял на прошлой неделе. Сказали — пьёт много, не доверяем. Вот и запил с горя.

Захожу в дом. Иван лежит на диване в одних трусах, бормочет что-то, трясётся. От него несёт перегаром и мочой.

— Иван Фёдорович, как дела?

— Доктор… — Он пытается сесть, но падает обратно. — Плохо дело, совсем плохо…

— А зачем так разгулялись?

— А что мне делать? — Глаза мутные, речь слушается плохо. — Работы нет, жена пилит, денег нет… Хоть в петлю лезь.

— Иван Фёдорович, бутылкой проблемы не решишь.

— А чем решишь? — Он вдруг фокусирует на мне взгляд. — Доктор, а вы счастливы?

— При чём тут моё счастье?

— А при том, что я смотрю на вас — и себя вижу. Тот же загнанный вид, те же тёмные круги под глазами.

Ставлю капельницу, измеряю давление. Он прав — выгляжу неважно. Месяц постоянных подработок оставил след.

— Доктор, — продолжает Иван, — а ваша жена… она вас любит?

— Это личный вопрос.

— Личный, да. Только я вот думаю… Моя меня когда любила, а когда — нет. Когда деньги приносил, статус был — любила. А как пить начал, работу потерял — сразу разлюбила.

— Это не любовь, Иван Фёдорович. Это выгода.

— А что такое любовь? Вы знаете?

Молчу. Не знаю. Думал, что знаю, но после пикника всё смешалось в голове.

— Любовь, — говорит Иван, — это когда человек нужен сам по себе. Не за деньги, не за услуги. Сам по себе. А если нужен за что-то — это торговля.

— Лечитесь, Иван Фёдорович. Меньше философствуйте.

— Торговля, — повторяет он. — Я жене — деньги, она мне — уют и постель. Вы своей — зарплату и подарки, она вам — детей и домашний очаг. А где человек?

Заканчиваю процедуры, оставляю рекомендации жене. Еду домой по ночным дорогам, а в голове крутятся его слова. «А где человек?»

Домой приезжаю в четвертом часу утра. В доме тихо, все спят. На кухне записка от Ольги: «Ужин в холодильнике. Завтра Витя заедет грузовик починить.»

Витя — это Виктор Лебедев, тот самый дальнобойщик. За месяц он стал частым гостем. То грузовик сломался и нужно во дворе починить, то продукты из города привёз, то просто «зашёл проведать».

Ольга говорит — друг детства, помогает по хозяйству. А я вижу, как она при нём оживляется, смеётся, кокетничает. И понимаю — он даёт ей то, чего не даю я. Внимание, лёгкость, ощущение праздника.

Разогреваю ужин, ем молча на ночной кухне. За окном предрассветная тишина, в доме скрипят половицы — старый дом, как и я сам.

Иду в спальню. Ольга спит, раскинув руки. Красивая женщина, ещё молодая. А рядом с ней — усталый врач, который работает за двоих, чтобы содержать не свою семью.

Ложусь рядом, но сон не идёт. Думаю о словах Ивана, о записке, о Викторе. О том, что теряю жену, не успев её по-настоящему приобрести.

Утром встаю в половине седьмого — снова на работу. Ольга ещё спит, дети тоже. На кухне тихо, только часы тикают да холодильник гудит.

Пью кофе, читаю вчерашние записи в медкартах. Рутина, которая стала второй натурой. Работа — единственное, что остаётся неизменным в этой меняющейся жизни.

В восемь утра просыпается Алёшка, выходит на кухню в пижаме.

— Дядя Лёша, ты уже встал?

— Да, тёзка. Скоро на работу.

— А вчера ты совсем не приходил?

— Приходил. Ночью. Ты спал.

— А сегодня когда придёшь?

— Поздно. У меня дежурство.

— Опять? — Алёшка садится ко мне на колени. — А почему ты всегда работаешь?

— Чтобы вам хорошо жилось. Чтобы были деньги на еду, одежду, игрушки.

— А мне не нужны игрушки. Мне нужно, чтобы ты дома был.

Глажу его по волосам. Мальчик привязался по-настоящему, скучает. А я всё реже дома, всё больше в разъездах.

— Потерпи, сынок. Немного поработаю, деньги накоплю — и будем больше времени вместе проводить.

— Правда?

— Правда.

Вру. Знаю, что не будет «больше времени». Подработки затягивают как трясина — чем больше работаешь, тем больше нужно денег. Дети растут, расходы увеличиваются.

— Дядя Лёша, а дядя Витя хороший?

— А откуда ты его знаешь?

— Он вчера приходил. С мамой разговаривал, мне конфету дал.

— И что говорил?

— Что красивые у мамы дети. И что жалко, что папа всё время работает.

— Понятно.

Целую Алёшку в лоб, собираюсь на работу. А в голове крутится: «Жалко, что папа всё время работает». Виктор жалеет мою жену. И детей моих жалеет.

В больнице встречаю Татьяну Петрову. Она не отводит глаз с беспокойством.

— Алексей Петрович, вы неважно выглядите.

— Устал немного.

— Немного? Вы месяц как зомби ходите. Когда последний раз нормально спали?

— Не помню. Дела, подработки…

— А семья как? Дети?

— Хорошо. Правда, редко их вижу.

— А жена?

— И жена хорошо.

— Алексей Петрович, можно откровенно?

— Конечно.

— Вы делаете что-то не так.

— В каком смысле?

— Работой от семьи прячетесь. А почему прячетесь — сами знаете.

Татьяна права. Я действительно прячусь от семьи в работе. Потому что дома чувствую себя чужим. Дети любят, но требуют постоянных подарков. Ольга ценит, но сравнивает с Виктором.

— Татьяна Ивановна, а как понять — любят тебя или используют?

— Просто. Попробуйте перестать давать. Если останутся рядом — любят. Если уйдут — использовали.

— А если боишься проверять?

— Тогда так и будете жить в неведении. Кормить и поить, не зная, зачем.

Её слова отзываются болью в груди. Боюсь проверять. Потому что знаю ответ.