Я лежу на льду и тоже смеюсь. Рядом Петя протягивает руку, но я поднимаюсь сам.

— Не ушиблись? — спрашивает он.

— Гордыню только.

— Это где?

— Долго объяснять.

К концу прогулки он сам предлагает сделать общее фото. Ставит телефон на скамейку, включает таймер. Мы успеваем встать рядом: Ольга, трое детей и я. На снимке нет Виктора и Татьяны, нет старой и новой семьи. Есть люди, которым ещё предстоит договориться, кем они друг другу приходятся.

— Пришлёшь? — спрашиваю.

— Если приедете в феврале.

— Шантаж.

— Мотивация, — поправляет Маша.

— Вы старый, — сообщает Алёшка, когда я отказываюсь бежать в четвёртый раз.

— Я опытный.

— Опытные тоже могут бегать.

— Могут. Но не обязаны доказывать это детям.

Маша сидит на скамейке. Я подсаживаюсь.

— Не хочешь на горку?

— Мне пятнадцать.

— В пятнадцать горки запрещены?

— В пятнадцать не хочется выглядеть глупо.

— Это проходит. После сорока уже всё равно.

Она не отводит глаз искоса.

— Мама сказала, вы больше не будете с нами жить.

— Не буду.

— Потому что она выбрала Виктора?

— Потому что наши отношения закончились. Взрослые иногда выбирают друг друга, а потом перестают.

— А дети что выбирают?

— Детям не должны предлагать выбирать между взрослыми.

— Но мы всё равно выбираем.

Я не нахожу быстрого ответа.

— Я сначала выбрала вас, — продолжает Маша. — Потому что вы помогали, не кричали и приходили на школьные собрания. Потом мама сказала, что мы переезжаем. Я её ненавидела. Потом вы не звонили, и я решила, что вы тоже нас бросили.

— Я звонил редко. Это правда.

— Почему?

— Боялся услышать, что вам хорошо без меня. И боялся, что вам плохо, а я не могу всё исправить.

— Глупо.

— Очень.

— Теперь будете звонить?

— По воскресеньям вечером. Если вам удобно. И приезжать раз в месяц. Не всегда в один день, но заранее договоримся.

— А если у вас появится другая женщина?

Я не ожидал этого вопроса.

— Тогда график не отменится.

— Все так говорят.

— Я не могу заставить тебя поверить заранее. Только приехать двадцать второго февраля.

Она смотрит на младших братьев. Петя валится в снег, Алёшка смеётся так, что падает рядом.

— Хорошо, — говорит Маша. — Посмотрим.

Через несколько минут она добавляет:

— У меня в школе проблема.

— Какая?

— Учительница литературы сказала, что сочинение слишком взрослое и, наверное, мама помогала. А мама даже не читала.

Во мне сразу включается привычный механизм: узнать фамилию, позвонить директору, потребовать объяснений. Я уже открываю рот, но Маша смотрит настороженно — она знает, как быстро я превращаю чужую обиду в операцию.

— Ты хочешь, чтобы я вмешался? — спрашиваю.

— Не знаю.

— Тогда расскажи, что сама сделала.

— Подошла после урока. Сказала, что написала одна. Она ответила: «Не дерзи».

— Обидно.

— Да.

— Можно показать сочинение другому учителю. Или попросить маму сходить вместе с тобой. Можно ничего не делать и написать следующее так же хорошо. Какой вариант тебе ближе?

— А вы не позвоните?

— Только если попросишь и мама согласится.

Маша разглаживает рукав куртки.

— Я хочу сначала сама ещё раз поговорить. Но если она опять скажет, что я вру, тогда мама пойдёт.

— Хороший план.

— Вы правда не считаете, что должны всё решить?

— Считаю. Но это чувство не всегда право.

Она усмехается:

— Вы разговариваете как школьный психолог.

— Ужасное оскорбление для районного врача.

— Зато не командуете.

В следующее воскресенье Маша пишет, что учительница прочитала её черновики и извинилась. Я отвечаю: «Ты справилась». Потом стираю фразу «Я бы всё равно поговорил с директором». Иногда поддержка состоит в том, чтобы не дописывать последнее предложение.

После прогулки Ольга предлагает детям зайти в магазин за горячим шоколадом. Маша понимает, что мать хочет поговорить со мной, но уводит братьев.

Мы остаёмся у входа в парк. Снег начинает идти мелкий, колючий.

— Спасибо, — говорит Ольга.

— Не надо.

— За то, что не стал выяснять отношения при детях.

— Нам нечего выяснять.

Она прячет руки в карманы.

— Виктор ревнует. Не к тебе как к мужчине — к тому, что дети сравнивают. Алёшка однажды сказал, что ты лучше чинишь кран. Мы неделю ссорились.

— Я не собираюсь соревноваться.

— Знаю. Но ты умеешь занимать всё пространство, даже когда тебя нет. Деньги, подарки, советы. Рядом с тобой другой мужчина чувствует себя временным.

— Это его проблема.

— Частично. А частично — моя. Я долго искала того, кто возьмёт ответственность вместо меня. Сначала ты, потом Виктор. Теперь учусь сама.

— Получается?

— Плохо. Но уже работаю. Устроилась администратором в клинику, дети ходят в школу рядом. Квартиру пока снимает Виктор, остальное делим.

Я рад, что она работает, но не говорю, что всегда предлагал ей это. Старый спор ничего не изменит.

— Насчёт денег детям, — начинаю.

Ольга напрягается.

— Я не хочу, чтобы ты содержал нашу семью.

— И не буду. Но могу открыть каждому счёт на учёбу и переводить фиксированную сумму. Без права вмешиваться в ваши решения. Если согласна — оформим официально и прозрачно.

— Ты им не отец по документам.

— Я знаю.

— Виктор будет против.

— Тогда обсудите. Я не переведу ничего тайком.

Она долго молчит.

— Раньше ты просто сделал бы как решил.

— Раньше я считал, что деньги дают право решать.

— А теперь?

— Теперь это предложение. Можно отказаться.

— Я подумаю.

Из магазина выбегает Алёшка с бумажным стаканом.

— Папа Лёша, ты с нами поедешь домой?

— Нет, тёзка. Сегодня я возвращаюсь к себе.

— А завтра?

— Завтра тоже. Но вечером позвоню.

Он хмурится.

— Я не люблю, когда люди уезжают.

Приседаю перед ним.

— Я тоже. Но уезжать и исчезать — не одно и то же. Я уезжаю. В воскресенье позвоню. Двадцать второго февраля приеду.

— Точно?

— Точно.

Прощаемся у машины. Петя обнимает неловко, одним плечом. Маша протягивает руку, потом передумывает и тоже обнимает. Ольга стоит чуть поодаль.

— Счастливой дороги, — говорит она.

— Береги их.

— И ты береги себя.

Фраза могла бы стать началом старого разговора — о любви, вине, возможности вернуться. Но мы оба оставляем её обычным пожеланием.

На трассе начинается снегопад. Дворники едва успевают, машины ползут медленно. Я останавливаюсь на заправке, пишу Татьяне: «Буду поздно. Дорога плохая».

Ответ приходит сразу: «Не геройствуйте. Переждите. Чай в термосе у вас есть?»

Термоса нет. Через минуту звонок.

— Алексей Петрович, — говорит она строго, — вы можете лечить людей, но совершенно не умеете ездить зимой без подготовки.

— На заправке есть чай.

— Есть и гостиница в двадцати километрах. Если трассу закроют, ночуйте там.

— Вы сейчас как коллега или как…

— Как человек, который не хочет утром искать вас в сугробе. Остальное обсудим, когда доедете.

Связь прерывается. Я улыбаюсь, покупаю термос и жду почти час, пока снег ослабеет.

Домой возвращаюсь после полуночи. У калитки вижу свет и сначала пугаюсь: неужели забыл выключить. Потом дверь открывается, выходит Татьяна в моей старой куртке.

— Вы что здесь делаете?

— Катя позвонила. Сказала, вы поехали к детям и вернётесь неизвестно когда. Я зашла проверить котёл.

— У меня нет кота.

— Котёл. Отопление. Хотя кот вам тоже не помешал бы.

Она отступает, пропуская меня. На кухне горячий суп и сухие варежки на батарее — видимо, свои принесла мокрыми.

— Как прошло? — спрашивает Татьяна.

Я снимаю куртку, сажусь за стол.

— Тяжелее, чем думал. И легче.

— Это как?

— Не пришлось никого спасать. Пришлось отвечать на вопросы.