Но вместе с тем здесь царила суровая реальность. Лишить человека жизни или обратить его в рабство считалось справедливым. Более того, гладиаторские бои — настоящие сражения насмерть — воспринимались как спорт, как хорошее развлечение.

Я покачала головой, прогоняя эти тяжёлые мысли. Моя жизнь в Сиэтле осталась в прошлом. Я не хотела с этим мириться. Мне нужно было найти дорогу домой.

Я посмотрела на Амару. Она никогда ни на что не жаловалась. Вместо этого с рассвета и до самой ночи она не покладая рук трудилась, делая всё необходимое, чтобы заботиться о Романе, а теперь ещё и обо мне.

Не стоило срывать свою растерянность на ней.

А вот с Романом всё было куда сложнее.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила я.

— Да, пожалуйста. Нарежь овощи и положи их в котёл.

Я взяла нож — тот самый, который несколько недель назад швырнула в Романа. Волна печали накрыла меня. Я хотела двигаться дальше вместе с ним, но никак не могла забыть его предательство. Мне нужно было выбраться отсюда.

— Амара, — позвала я.

— Да, дорогая? — она, не отвлекаясь, отрубала лапки небольшому зайцу для рагу.

— Когда будет следующее полнолуние?

Амара подняла на меня взгляд.

— Через две недели.

— Через две недели? — Эти слова обрушились на меня, словно удар.

Амара вопросительно нахмурилась.

— Почему ты спрашиваешь? Во время полнолуния должно случиться что-то важное?

Я не смогла встретиться с ней взглядом.

— Нет. Просто стало интересно.

Я снова принялась нарезать овощи.

Когда Роман вернулся домой, он сразу ушёл к себе, а вышел только к ужину.

Мы избегали друг друга и разговаривали лишь по необходимости. Я спрашивала: «Ты закончил?», а он отвечал: «Да, спасибо.»

По крайней мере, мы оставались вежливы.

Во всём остальном мы даже не смотрели друг на друга.

После ужина Роман извинился и ушёл к себе.

Мы с Амарой прибрались на кухне.

Когда усталость навалилась на меня, а все дела были закончены, я уснула крепким сном без сновидений. Проснулась я ещё до рассвета от громкого хлопка входной двери.

Роман специально ушёл до того, как я встала. Ну и пусть. Я тоже не хотела с ним разговаривать. Хотя именно у него были ответы, которых я так отчаянно искала, я отказывалась о чём-либо его спрашивать.

Мы с Амарой почти не разговаривали, с самого утра хлопоча по дому: убирались и готовили еду.

Вечером, когда я была на кухне, вернулся Роман.

— Оливия… — начал он, но я покачала головой и поспешила к двери.

От его тяжёлого вздоха сердце болезненно сжалось.

За ужином я подала ему еду, а когда он закончил, убрала тарелку, но мы так и не обменялись ни словом. Внутри я чувствовала себя мёртвой.

В конце дня я легла спать и всю ночь ворочалась без сна.

Заговорю ли я когда-нибудь с Романом снова? Скорее всего. Вопрос был лишь в том, когда это случится.

Вечером Роман решительным шагом вошёл в дом и сразу направился на кухню.

— Оливия, я…

— Я не хочу ничего слышать, — перебила я, выставив перед собой ладонь.

Я попыталась пройти мимо него, но он поймал меня за руку. От одного его прикосновения по моему животу прокатилась горячая волна. Сердце бешено заколотилось, а лицо вспыхнуло. Мне до боли хотелось прикоснуться к нему и поцеловать. Эти несколько дней молчания ранили меня не меньше, чем его, но я ещё не была готова поддаться своим чувствам.

— На этот раз ты меня выслушаешь. Где Амара? — спросил он, и его челюсти были сжаты так сильно, словно высечены из камня.

— В триклинии, — ответила я.

— Позови её.

— А если я не хочу? — огрызнулась я, и весь мой сарказм тут же вернулся.

— Сейчас речь не о тебе. Иди позови Амару. — Он указал на дверь, потом тяжело вздохнул. — Пожалуйста.

Я сдержала вертевшееся на языке «Сам сходи за ней» и, протиснувшись мимо него, вышла.

Когда мы с Амарой вернулись, Роман стоял посреди кухни, словно статуя, скрестив руки на груди.

— Меня отправляют на войну.

Моё будто оледеневшее сердце снова забилось.

— Отправляют? То есть… на настоящую войну?

— Да. Меня повысили до центуриона¹⁵. Я буду командовать отрядом. Нас отправляют в зону боевых действий, где мы возглавим армию. — Его губы сжались в тонкую линию. — Мне приказано служить бок о бок с Марселиусом.

— Но вы же ненавидите друг друга, — сказала я, озвучивая очевидное.

— Мы говорим о войне, Оливия, — ответил Роман, даже не взглянув на меня. — Когда сражаешься с общим врагом, личные разногласия перестают иметь значение. Амара, тебя приказано взять с собой в качестве целительницы.

— Ох, боги… — она тихо выдохнула.

— Нельзя требовать от неё такого. Амара не должна ехать в зону боевых действий, — горячо возразила я.

— Да, ведь именно я, такой ублюдок, всё это и придумал, — закатив глаза, язвительно ответил Роман. — Нет для меня большего удовольствия, чем тащить свою экономку туда, где ей будет грозить смертельная опасность.

— Оливия. — Амара мягко положила руку мне на плечо. — Если император приказывает что-то сделать, ты выполняешь приказ. Отказ может стоить тебе жизни.

— Ты серьёзно? — Я ошеломлённо посмотрела на неё. — Если обычный человек скажет «нет», его просто убьют?

— Да. Здесь всё именно так. — Амара перевела взгляд на Романа. — Конечно, я поеду.

Роман кивнул.

— Тогда… а что будет со мной? Я должна остаться здесь совсем одна?

Боже, я прозвучала как маленький ребёнок. Но правда заключалась в том, что я до смерти боялась потерять и Романа, и Амару в этой ужасной войне.

— Нет, дорогая. Ты поедешь со мной и будешь моей помощницей. Целительнице нужны помощники. — Она повернулась к Роману. — Когда мы выдвигаемся?

— На рассвете. — Роман наконец посмотрел на меня, и наши взгляды впервые встретились за последние два дня. Между нами промелькнуло что-то, чему я не могла подобрать названия. Затем он отвёл глаза и сказал: — Сегодня я поужинаю один. Увидимся на рассвете.

До порта в Италии мы добирались пешком и верхом. Я ехала вместе с Амарой и ещё несколькими женщинами — любовницами солдат. Мы держались отдельно от мужчин. Каждую ночь наш лагерь разбивали внутри огромного кольца из воинов.

За всё это время я ни разу не увидела Романа.

Когда мы почти добрались до порта, то разбили последний лагерь перед посадкой на корабль. А затем, на рассвете, в тусклом предутреннем свете, меня вместе с остальными женщинами повели на одно из многочисленных деревянных судов по шаткому трапу. Мужчины с лицами и телами, почерневшими от грязи, подгоняли нас криками и похотливыми ухмылками.

Не обращая внимания на их сальные выкрики, я держалась позади Амары, крепко обхватив её за бёдра, чтобы она не оступилась и не упала.

Соседний трап прогибался под тяжестью сотен солдат в доспехах, которые тяжёлой поступью поднимались на корабль.

На мгновение мне удалось увидеть Романа.

Наши взгляды встретились, и на одно короткое, застывшее мгновение весь мир перестал существовать. В тот миг я не думала ни о предательстве, ни о лжи. Между нами оставалась лишь та невероятная связь, что нас объединяла.

Женщина позади толкнула меня вперёд, а матросы подтолкнули Романа дальше. И, пока я смотрела, как он поднимается на корабль, между нами вновь остались только ложь и недосказанность.

Возможно, я больше не увижу его до самого прибытия в Каледонию — страну, которую в моё время называли Шотландией. Но так ли это плохо, если мы всё равно больше не разговаривали?

Нас с Амарой поселили под палубой, в грязном, душном помещении без окон, вместе с остальными женщинами, сопровождавшими войско. День за днём я почти не спала по ночам. Лежала с широко раскрытыми воспалёнными глазами и слушала, как довольные возгласы мужчин смешиваются со стонами женщин, единственной обязанностью которых было ублажать моряков.