Закончив убирать пол, я зачерпнула воду из ведра в неглубокий таз, взяла несколько тряпок и понесла их в комнату Романа. Я вошла в его спальню без стука.

Он сидел за своим письменным столом, прижимая ткань к ране.

Я присела перед ним на корточки, поставила таз на пол, намочила тряпку в воде и тщательно её отжала. Затем взяла его руку и начала осторожно промывать ладонь.

— Мне так жаль, Роман. Я не хотела срываться на тебе, бить тебя и уж тем более ранить. С тех пор как я оказалась в Риме, я чувствую себя потерянной и растерянной. Я только что потеряла отца и чувствую себя здесь такой одинокой и беспомощной. Мне сейчас очень тяжело, и я не понимаю, почему оказалась здесь. У меня в голове всё перепуталось, и всю свою злость я вымещала на тебе. Это неправильно, и мне очень жаль. — Я подняла на него взгляд. — Ты был прав. С самого моего появления вы с Амарой проявляли ко мне только доброту, а я вела себя непростительно. Я плохо обращалась с тобой и проявляла к тебе неуважение. Мне правда очень жаль.

Мои глаза наполнились слезами.

Его губы сжались в строгую линию, затем он тяжело вздохнул.

— Почему бы тебе не рассказать мне о себе? Я до сих пор ничего о тебе не знаю. Я умею слушать, даже если не смогу понять всего. Пожалуйста, открой мне своё сердце, и я постараюсь помочь. Почему тебе так больно? Почему в тебе столько злости?

Сидя на корточках перед Романом в его спальне и обрабатывая рану, которую сама же ему нанесла, я впервые в жизни не находила слов. Фитили масляной лампы мерцали, отбрасывая на стены золотистые отблески.

Роман молча позволял мне ухаживать за его раной. К счастью, порез оказался не слишком глубоким и уже начинал затягиваться.

Наконец он сказал:

— Ты злишься, тебе больно, и ты не позволяешь себе оплакать смерть своего отца. Ты должна прожить своё горе и дать выход своим чувствам. Если ты не позволишь себе скорбеть, тьма поглотит тебя, и ты потеряешь в ней саму себя.

Я отвела взгляд, и по моим щекам снова покатились слёзы. Злость и боль, которые я запирала внутри все эти месяцы, захлестнули меня, а я не знала, как с ними справиться. Неделя за неделей я пыталась заглушить их, игнорировать свои чувства и просто продолжать жить. Но с каждым днём делать это становилось всё тяжелее. Всё это время я думала только о трудностях, об этом аду и о боли, которые окружали меня здесь, в Риме. Я потерялась в собственной ярости и скорби, оставшись без семьи и без друзей.

Тёплая ладонь мягко легла мне на руку, ласково поглаживая её. Я подняла голову и встретилась взглядом с Романом.

В его удивительных сине-зелёных глазах я увидела искреннюю заботу и тревогу.

Я хотела было вытереть слёзы, но он поймал мою руку своей, не позволив этого сделать. Пока мы молча смотрели друг на друга, моё сердце пропустило удар, а дыхание перехватило.

— Не вытирай слёзы. Позволь им свободно течь, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Давным-давно один человек сказал мне, что, когда рассказываешь о своей боли, душе становится легче. После этого становится легче жить. Ты сможешь рассказать мне о своём горе?

Он отпустил мою руку и присел рядом со мной, не сводя с меня глаз.

На моих губах появилась едва заметная улыбка. Роман хотел выслушать меня. Он хотел услышать о тех страшных кошмарах, что я носила в сердце с той самой ночи, когда потеряла отца. Стоило мне только подумать о папе, как сердце сжималось от боли, а скорбь словно разрывала душу на части. Я никогда ни с кем не говорила о своей личной жизни, кроме Ли. Даже Тристан ничего не знал о том, насколько сложной и тяжёлой была моя жизнь. И теперь Роман — совершенно чужой человек — хотел, чтобы я поделилась с ним своей самой глубокой болью и чувствами, связанными с той ночью.

Какая-то часть меня хотела рассказать ему всё без остатка. Но другая — моя упрямая сторона — настаивала, что я должна продолжать нести это бремя одна, позволяя ему и дальше пожирать меня изнутри. И всё же, пока наши взгляды были прикованы друг к другу, я вдруг подумала, что, возможно, Роман прав. Возможно, если я расскажу хотя бы часть своей истории, эта боль станет не такой тяжёлой, и мне будет легче её вынести.

— Я не знаю, с чего начать. — Мой взгляд скользнул к пламени масляной лампы.

— Начни с чего захочешь, — мягко сказал он. — Я здесь, чтобы выслушать тебя и помочь, если смогу. Но самое главное — я здесь, чтобы разделить твою ношу, чтобы ты смогла оплакать своё горе и дать выход своим чувствам.

Тяжело вздохнув, я начала:

— Я полюбила одного мужчину. Я очень сильно о нём заботилась. Но была настолько ослеплена своими чувствами, что так и не заметила тёмную маску, которую он носил. Всё началось с того, что отец захотел позавтракать вместе со мной. Я пришла к нему домой, и он начал рассказывать мне о… — Я подняла взгляд на Романа, но тут же отвела его. — О том, во что верил и что изучал всю свою жизнь. А потом сказал, что мужчина, с которым я была, опасен и ему нельзя доверять.

— Ты была замужем за этим мужчиной? — спросил Роман.

— Нет, я не была за ним замужем. — Я прищурилась, гадая, как он отнесётся к этому признанию.

— Ты жила с ним, не будучи его женой? — На лбу Романа залегли глубокие морщины.

Устав сидеть на корточках, я опустилась на пол и прислонилась спиной к стене.

— Да. В той стране, откуда я родом, не обязательно выходить замуж, чтобы жить с мужчиной, которого любишь и о котором заботишься.

Я стала ждать его реакции.

— Значит, вы были любовниками? — спросил он, и морщины недоумения на его лице стали ещё глубже.

— Да, — ответила я. — Всё сложно. Там, откуда я родом, это было допустимо. Никто не считал, что таким образом женщина заслуживает наказания.

Роман поднял ладони.

— Прости. Я не хотел тебя расстроить. Я лишь пытаюсь лучше понять тебя, вот и всё. Больше я не буду задавать подобных вопросов. Пожалуйста, продолжай.

Смогу ли я действительно это сделать? Смогу ли рассказать о событиях, произошедших во времени и в мире, которых для него ещё не существовало? Моё сердце подсказывало, что да. Ему можно довериться.

— Мой отец был уверен, что Тристан — мужчина, с которым я была, — что-то скрывает и говорит мне не всю правду. Я встала на защиту человека, которого любила, и сказала отцу, что он сошёл с ума и теряет рассудок. Мы с Тристаном были вместе два года, поэтому подозрения отца застали меня врасплох.

— Значит, этот Тристан, мужчина, с которым ты была, не говорил тебе правды, — сказал Роман.

— Да. Я разозлилась. Думаю, ты уже успел заметить, что у меня вспыльчивый характер. — Я слабо улыбнулась Роману.

— Теперь я видел это уже много раз, — ответил Роман, улыбнувшись в ответ и с лёгким весельем приподняв одну бровь.

Я кивнула.

— Я накричала на отца, ушла из его дома, наговорив ему жестоких слов и причинив ему сильную боль. Я очень сожалею о своём поступке. — Я прижала основания ладоней к глазам и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.

— А где в это время была твоя мать? — спросил он.

Я опустила руки и бросила на него яростный взгляд, когда меня вновь захлестнул гнев. Воспоминание о смерти мамы — о том, как её убил тот тёмный мужчина, безжалостно лишив её жизни, — было невыносимо болезненным. Тот день преследовал меня почти каждое мгновение моей жизни.

— Её убили, — сказала я, крепко стиснув зубы.

Роман провёл ладонью по рту.

— Мне очень жаль твоих утрат, Оливия. Ты несёшь в себе слишком много боли и скорби. Я тоже знаю, что значит терять тех, кого любишь. За свою жизнь я потерял многих дорогих мне людей и понимаю, что на этом всё не закончится. Таков круг жизни.

Во мне вскипела ярость. Я сжала дрожащие кулаки.

— Ты не понимаешь, Роман. И моего отца, и мою мать убили. Я спала с Тристаном. Я отдала ему своё тело и свою душу. Я любила его и заботилась о нём. — Мой голос сорвался на крик. — А когда я увидела, кто он на самом деле, моё сердце было разбито. Я возненавидела его настолько, что, когда снова его увижу, буду пытать его, уничтожу его, а потом медленно убью!