— Я думала о нас, — сказала я наконец. — О том, что будет дальше.

— И что же будет дальше?

— Ты дракон. Ты живёшь вечно. А я человек. Моя жизнь это песчинка в твоих песочных часах. Через пятьдесят, шестьдесят лет меня не станет. А ты останешься.

Он поставил кружку.

— Это то, что тебя тревожит?

— Да. Я не хочу, чтобы ты страдал. Не хочу, чтобы ты жалел. Может быть, нам стоит... не привязываться так сильно? Оставить всё как есть? Партнёрство, энергия, секс, но без...

— Без любви? — закончил он за меня.

— Да.

Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были тёплыми, всегда тёплыми.

— Мира, — сказал он, — я прожил две тысячи лет. Я видел, как рождаются и умирают империи. Я видел, как мои сородичи уходили один за другим, пока я не остался последним. Я провёл пятьсот лет во сне, и когда проснулся, мир, который я знал, исчез. Друзья, враги, жрицы, короли все, кого я знал, обратились в прах.

Он сделал паузу. Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь.

— Я знаю, что такое потеря. Я знаю, что такое боль. И я знаю, что предпочёл бы прожить с тобой пятьдесят лет и потерять тебя, чем прожить ещё пятьсот, зная, что я отказался от этих пятидесяти из страха.

У меня защипало в глазах.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал кончики пальцев. — Драконы не боятся смерти. Мы боимся пустоты. Ты заполнила мою пустоту. Даже если ты уйдёшь через пятьдесят лет, эти пятьдесят лет будут стоить вечности.

Я не нашлась, что ответить. Слёзы, те самые, которые я сдерживала, потекли по щекам. Не от грусти. От облегчения.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты говорила вчера. И я говорил тебе то же самое.

— Это не было... моментом страсти? Ты правда так чувствуешь?

— Мира, — он обошёл стол, встал рядом со мной и притянул меня к себе, — я чувствовал это задолго до вчерашней ночи. Возможно, с того самого дня, когда ты принесла меня домой в своей толстовке и положила в коробку с грелкой. Просто я не хотел признаваться. Драконы не говорят таких слов.

— Но ты говоришь.

— Потому что ты научила меня.

Я уткнулась лицом в его грудь. Его руки обнимали меня, крылья чуть приподнялись, создавая кокон. Мы стояли так долго, просто обнимаясь, просто чувствуя друг друга.

— Знаешь, — сказала я наконец, — я должна тебе кое-что рассказать.

— Что именно?

— О моём прошлом. О моей семье. О том, почему я была такой зажатой.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Ты не обязана.

— Я хочу. Ты показал мне свою душу. Я хочу показать тебе свою. Не магически, словами.

Он кивнул и сел обратно за стол. Я взяла кружку, сделала глоток остывшего чая и начала.

Я родилась в маленьком городке на севере. Моя мать умерла, когда мне было пять. Я почти не помнила её, только запах лаванды и тепло рук. Отец воспитывал меня один.

Отец был хорошим человеком. По-своему. Он работал на мельнице, приходил домой поздно, уставший, пропахший мукой. Он никогда не бил меня, не кричал. Но он и не хвалил. Не обнимал. Не говорил, что любит. Он считал, что похвала портит детей, что «нечего зазнаваться», что «скромность украшает».

Когда я приносила пятёрки из школы, он кивал и говорил: «Могла бы и лучше». Когда я набрала высший балл на вступительном экзамене в Академию, он сказал: «Надеюсь, ты не опозоришь нашу фамилию». Когда я получила стипендию — «Не трать деньги на ерунду».

Я выросла с ощущением, что я недостаточно хороша. Что бы я ни делала, этого всегда было мало. Я привыкла критиковать себя раньше, чем это сделают другие. Привыкла прятаться в мешковатой одежде, потому что боялась услышать комментарии о своей внешности. Привыкла думать, что секс — это что-то, что я должна «заслужить», а не что-то, что может приносить удовольствие.

А потом появился Маркус.

— Твой бывший, — сказал Ксандер. В его голосе не было ревности, только внимание.

— Да. Он был популярным. Красивым. Все девушки на курсе хотели с ним встречаться. А он выбрал меня, — я горько усмехнулась. — Я думала, это потому, что я особенная. А на самом деле потому, что я была удобной. Тихой. Незаметной. Он мог делать со мной всё, что хотел, и я не жаловалась. Потому что думала, что так и надо.

— Что он делал?

— Ничего криминального. Просто он не спрашивал. Не интересовался, что мне нравится. Торопился. Кончал быстро, а когда я не успевала, говорил, что я «деревянная». Что со мной скучно. Что я фригидная.

Когти Ксандера, лежавшие на столе, чуть выпустились. Он не сказал ни слова, но я видела, как его челюсть сжалась.

— Я верила ему, — продолжила я. — Я думала, что проблема во мне. Что я действительно какая-то неправильная. Что секс это то, что я должна терпеть, а не то, от чего можно получать удовольствие. А потом он бросил меня. Сказал, что нашёл кого-то «погорячее». И я осталась одна. С ощущением, что я бракованный товар.

Ксандер молчал. Очень долго. Потом встал, обошёл стол и опустился передо мной на колени. Взял мои руки в свои.

— Твой бывший, — сказал он, и его голос был низким и опасным, — был идиотом. Полным, абсолютным идиотом. И если я когда-нибудь встречу его, я превращу его в горстку пепла.

— Не надо.

— Надо. Но я сдержусь. Потому что ты просишь, — он поднял мои руки к губам и поцеловал ладони. — Мира, посмотри на меня.

Я посмотрела. Его глаза горели, не гневом, а решимостью.

— Ты не бракованная. Ты не деревянная. Ты не фригидная. Ты самая чувственная, самая отзывчивая женщина, которую я когда-либо знал. А я знал многих. И то, что какой-то жалкий смертный не смог этого увидеть, его проблема. Не твоя.

— Я теперь это знаю, — прошептала я. — Благодаря тебе.

— Нет, — он покачал головой. — Ты знала это всегда. Просто забыла. Я только напомнил.

Он отпустил мои руки и сел обратно. Его хвост, который до этого нервно подрагивал, обвился вокруг ножки стула.

— Знаешь, — сказал он, — у меня тоже есть прошлое. О котором я не рассказывал.

— Ты о жрицах?

— О жрицах. И о том, почему я спал пятьсот лет.

Я подалась вперёд. Он редко говорил о своём прошлом, только обрывками, намёками. Если он был готов рассказать сейчас, я хотела слушать.

— Я не просто уснул, — начал он. — Я сбежал.

— Сбежал? От чего?

— От войны. От гибели моего рода. От ответственности, — он отпил чай, глядя в окно. — За несколько десятилетий до моего сна драконы начали исчезать. Не умирать, именно исчезать. Один за другим. Мы не знали, почему. Магия мира угасала, это было очевидно, но драконы не зависели от неё полностью. У нас был собственный резерв.

— И что случилось?

— Архимаг. Так его называли. Он нашёл способ вытягивать драконью магию и использовать её для своих целей. Многие мои сородичи пытались остановить его. Никто не вернулся, — он помолчал. — Я должен был возглавить сопротивление. Я был Лордом Западного Пика, Повелителем Грозового Ущелья. На меня смотрели как на лидера. Но я испугался.

— Ты?

— Да. Впервые в жизни. Не смерти, я не боюсь смерти. Я боялся потерять тех, кто ещё оставался. Моих братьев. Моих жриц. Моих друзей. И вместо того чтобы сражаться, я запечатал себя в усыпальнице. Думал, что пережду. Что Архимаг умрёт от старости, а я проснусь, когда всё закончится.

— Но что-то пошло не так.

— Архимаг не умер. Он нашёл способ продлить себе жизнь. Он высасывал магию из мира ещё пятьсот лет, пока не высосал почти всё. Мои сородичи, которые могли бы выжить, погибли без моей помощи. А я спал, — его голос стал горьким. — Когда я проснулся, я был последним. И я знал, что это моя вина.

Я молчала. Переваривала. Древний враг. Архимаг. Исчезнувшие драконы. Это было больше, чем просто история. Это была трагедия.

— Ты не знал, что так будет, — сказала я наконец.

— Знал. Я знал, что без лидера мои сородичи обречены. Я просто не хотел это признавать.