— Слушай, — сказала я, убирая продукты в шкаф, — если тебе не нравится моя еда, можешь не есть.

—Я и не ем. Я питаюсь твоей энергией.

— Тогда какого чёрта ты жалуешься?

Он фыркнул и отвернулся. Кончик его хвоста нервно дёргался.

—Я не жалуюсь. Я высказываю экспертное мнение.

— Ага. Эксперт по рису.

—Эксперт по всему, — поправил он. —Я прожил две тысячи лет. Я видел, как рождаются и умирают цивилизации. Я пировал с императорами и судил богов. И я знаю, что такое качественная еда.

Я рассмеялась. Он был невыносим. Абсолютно, тотально невыносим. Но в его напыщенности было что-то почти милое. Как у кота, который считает себя львом.

— Ладно, Императорский Эксперт по Качеству, — сказала я, садясь за стол. — Давай ужинать. У меня сегодня был тяжёлый день.

—Пересдача?

— Нет. Практикум по зельям. Я чуть не взорвала лабораторию.

Ксандер мгновенно оживился.

—Рассказывай.

Я вздохнула и начала рассказывать. Практикум был катастрофой. Мы должны были сварить простейшее зелье концентрации, но мой котёл, старый, видавший виды, дал трещину. Зелье выплеснулось на стол, смешалось с реактивами соседки, и в результате у нас получилась нестабильная субстанция, которая начала пузыриться и дымиться. Хорошо, что профессор успел накрыть стол защитным куполом.

—И что было дальше? — Ксандер сидел на краю стола, подавшись вперёд. Его глаза горели любопытством.

— Дальше меня отправили к декану.

—Сурово.

— Справедливости ради, я не виновата. Котёл был старый, его должны были заменить ещё в прошлом семестре.

—Но виноватой сделали тебя.

— Ну... да.

Он хмыкнул.

—Типично. Система всегда ищет крайнего. В моё время было так же. Если ритуал не срабатывал, жрецы сваливали вину на младших служителей. А если младших не было под рукой — на звёзды. Мол, неблагоприятное расположение светил.

Я улыбнулась.

— Ты скучаешь по своему времени?

Он замолчал. Хвост перестал дёргаться. Чешуя чуть потускнела, как всегда, когда он погружался в воспоминания.

—Я скучаю по небу, — сказал он наконец. —В моём времени было небо. Не это.

Он мотнул головой в сторону окна, за которым сквозь тучи едва пробивался серый свет.

—А настоящее небо. Высокое. Бескрайнее. Где можно лететь часами и не встретить ни одного города. Где звёзды видны даже днём, если подняться достаточно высоко.

— Звёзды днём?

—На высоте десяти лиг атмосфера тоньше, и свет солнца не забивает звёзды. Ты висишь в пустоте, а вокруг тебя — миллионы огней.

Он прикрыл глаза.

—И тишина. Такая глубокая тишина, что слышно, как бьётся твоё собственное сердце.

Я слушала, затаив дыхание. Никогда не слышала, чтобы он говорил так поэтично.

— Ты снова сможешь летать, — сказала я тихо. — Когда восстановишься.

—Да, — он открыл глаза. —Смогу. Но небо уже не то. Слишком много дыма. Слишком много машин. Слишком много людей.

— Но звёзды-то те же.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. И в его взгляде промелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Благодарность? Нежность? Трудно сказать. Драконья мимика — штука сложная.

—Ты права, — сказал он. —Звёзды те же.

*****

Следующие несколько дней превратились в череду мелких стычек, перемежаемых моментами неожиданной нежности.

Ксандер открыл для себя электрический чайник и требовал чай по расписанию, ровно в восемь утра, ровно в два часа дня и ровно в десять вечера. Если я опаздывала хотя бы на пять минут, он начинал методично сбрасывать вещи со стола. Конспекты, ручки, зарядку от телефона. Всё летело на пол.

—Ты опоздала, — заявлял он.

— На три минуты!

—На четыре с половиной. Я считал.

Он также проявил неожиданный интерес к моему гардеробу. Точнее, к его отсутствию. Точнее, к тому, что, по его мнению, мой гардероб был «катастрофой, позорящей его присутствие».

—У тебя есть хоть одна приличная вещь? — спросил он однажды, разглядывая мой шкаф, который я имела неосторожность оставить открытым.

— Что значит «приличная»?

—Шёлк. Бархат. Парча. Что-то, что подчеркнёт твою фигуру, а не превратит тебя в бесформенный мешок.

— Моя фигура не нуждается в подчёркивании.

—Нуждается. У тебя есть формы, Мира. Пышные, женственные. Их надо показывать, а не прятать.

Я покраснела.

— Ты... ты считаешь мою фигуру женственной?

Он фыркнул.

—А ты нет?

Я не ответила. Потому что правда была сложной. Я росла в мире, где «женственность» означала худобу. Где модели на обложках журналов были плоскими, как доски. Где одноклассницы шептались за спиной: «Вэнь толстая». Где собственный отец качал головой и говорил: «Мира, может, тебе стоит меньше есть сладкого?»

Ксандер, словно прочитав мои мысли (а может, и прочитал, я не знала всех его способностей), подполз ближе и уселся на край кровати.

—Ты красивая, — сказал он. —По-настоящему. И дело не в весе. Дело в пропорциях, в линиях, в том, как ты двигаешься. А то, что ты прячешь это под бесформенными свитерами, просто преступление.

— Ты говоришь это, чтобы я быстрее разделась?

Он усмехнулся.

—Нет. Я говорю это, потому что это правда. А раздеваться ты будешь тогда, когда сама захочешь.

Я не нашлась, что ответить. В горле встал ком, и пришлось сделать вид, что мне срочно нужно проверить чайник.

*****

Но самым большим испытанием стала его страсть к блестящим предметам.

Это началось незаметно. Однажды я обнаружила, что пропала моя любимая заколка, серебряная, с крошечным искусственным сапфиром. Я перевернула квартиру вверх дном, но так и не нашла. Решила, что случайно выбросила.

Потом пропала канцелярская скрепка. Потом блестящая пуговица от старого пальто. Потом монетка в десять центов, которую я держала на удачу.

Я начала подозревать неладное, когда заметила, что Ксандер слишком уж подолгу сидит на книжной полке. В углу, за стопкой старых учебников.

— Что у тебя там? — спросила я однажды вечером.

—Ничего, — слишком быстро ответил он.

Я подошла и заглянула за книги. Там, в углублении между томами «Истории магических родов» и «Основ зельеварения», обнаружилось сокровище. Моя заколка. Скрепка. Пуговица. Монетка. А также крышка от бутылки, кусочек фольги, разбитая серёжка, которую я потеряла ещё в прошлом году, и два кристалла из моего же артефактного набора.

— Ты... ты воруешь мои вещи?!

Ксандер надулся. Буквально, его чешуя на горле раздулась, делая его похожим на крошечную разозлённую ящерицу.

—Я не ворую. Я коллекционирую. Это разные вещи.

— Ты стащил мою заколку!

—Она лежала без дела!

— Это моя любимая заколка!

—Теперь она часть моей сокровищницы. Это большая честь для неё.

Я схватила заколку. Ксандер зашипел, натурально зашипел, как рассерженный гусь. Его глаза вспыхнули, из ноздрей повалил дым.

—Положи на место!

— Это. Моё.

—Ты мой источник. Значит, все твои вещи - тоже мои.

— Это так не работает!

—У драконов работает именно так.

Мы сверлили друг друга взглядами. Я с заколкой в руке. Он надутый, дымящийся, с хвостом, который метался из стороны в сторону. Пауза затягивалась. А потом я рассмеялась. Потому что сцена была абсурдной до невозможности: я, взрослая женщина, спорю с тридцатисантиметровым ящером из-за заколки.

— Ладно, — сдалась я. — Оставь заколку. Но кристаллы верни. Они мне нужны для практикума.

Ксандер подумал.

—Согласен. Кристаллы тебе. Заколка, скрепка и пуговица мне. Монетка в совместное пользование.

— Совместное пользование?

—Ты можешь иногда приходить и любоваться ею.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Спорить с ним было бесполезно. Драконья жадность, помноженная на двухтысячелетний опыт ведения переговоров, делала его непобедимым оппонентом.

— Договорились, — я вернула заколку на место. — Но если пропадёт что-то ещё, пеняй на себя.

—Угроза принята к сведению, — чинно ответил он и тут же начал перекладывать свои сокровища, словно проверяя, не тронула ли я что-то ещё.