— Вы собираетесь объяснить, что происходит? — спросила я.

— Сейчас вам нужно лечь.

Я усмехнулась. Не весело.

— Миретта была бы довольна.

— Миретта права.

— Опасный путь. Сегодня вы согласны уже с Миреттой, со мной, с зеркалом. Скоро замок рухнет от непривычной гибкости.

Он не улыбнулся.

И вот это ударило неожиданно сильно.

После нашего поцелуя в разрушенной галерее, после его плаща на моих плечах, после того, как он взял мою руку перед письмом совета, я успела привыкнуть к мысли, что между нами появилась тонкая теплая нить. Хрупкая, опасная, но настоящая.

Теперь эта нить будто натянулась и стала почти невидимой.

— Дамиан.

Он поднял глаза.

— Да?

— Вы молчите с момента зеркала.

— Я думаю.

— Обо мне?

— О многом.

Ответ был честным. И недостаточным.

— Это "многое" включает то, что совет теперь официально знает о Майе?

Он на секунду прикрыл глаза, словно мое имя на его языке все еще требовало осторожности.

— Да.

— И то, что зеркало подтвердило: Элира умерла до ритуала?

— Да.

— И то, что я не просто "потеряла память", а чужая душа в ее теле?

— Да.

— И вы не знаете, что с этим делать.

Он посмотрел на меня прямо.

— Не знаю.

Вот оно.

Ни приказа. Ни красивого обещания. Ни удобного "я все решу". Только признание, от которого в груди стало пусто.

Я кивнула.

— Тогда так и скажите.

— Я сказал.

— Нет. Вы сказали это только сейчас, потому что я вытащила из вас вопросами. А до этого просто поставили меня в безопасную комнату и стали дверью.

— Дверью?

— Да. Тяжелой. Надежной. Закрытой.

Он медленно выдохнул.

— Я пытаюсь не ошибиться.

— Вы думаете, молчание помогает?

— Иногда оно не дает сказать то, что потом нельзя забрать.

— Например?

В комнате стало тихо. За окном темнело, хотя до вечера еще было далеко: низкие тучи закрыли небо, и в стекле отражался огонь камина из кабинета. Свет падал на лицо Дамиана неровно. В нем снова проступала усталость, которую он не показывал другим.

— Например, что я не знаю, как удержать вас в живых, не забрав у вас свободу, — сказал он. — Что после зеркала совет будет требовать вашей изоляции, Астали — вашего возвращения, Морвики — разрыва печати, а старый совет, если его остатки живы, попытается завершить то, что начал. Что любая моя близость к вам теперь станет для них доказательством влияния печати. И что если я отойду, вы решите, будто я отступил.

Слова пришли не громко, но слишком плотной волной. Теперь я поняла: он молчал не потому, что ему нечего сказать. Потому что там было слишком много.

— А вы отступили? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Нет.

Снова простое слово. Снова не снимает боль полностью, но не дает ей стать приговором.

— Тогда не ведите себя так, будто да.

Дамиан сделал шаг ближе, но остановился. Будто сам себе не позволил перейти последнюю границу.

— Если я буду рядом с вами так, как хочу, это может навредить.

От этой фразы кожа вспыхнула жаром, и тут же стало холодно.

— Как хотите?

Он отвел взгляд первым.

— Не сейчас.

Я почти рассмеялась.

Почти.

— Удобно. Когда речь о чувствах, у вас всегда начинается военное положение.

— Сейчас оно действительно начинается.

— Я знаю. И все равно это удобно.

Мы смотрели друг на друга через расстояние в два шага. После поцелуя это расстояние казалось почти оскорблением. После зеркала — почти защитой. Я ненавидела, что оба ощущения были правдой.

— Отдыхайте, — сказал он наконец. — Орисса придет через час. Она объяснит, что означает формулировка зеркала. Я должен быть на совете.

— Севериан там?

— Да.

— Бастиан?

— Нет. Его пока не пустят внутрь. Но его представители уже требуют отдельного слушания.

— Мириана?

— Под наблюдением. После перстня ей будет труднее изображать пострадавшую сестру.

— Но она все равно попробует.

— Да.

Он повернулся к двери.

Я остановила его:

— Дамиан.

Он обернулся.

— Когда вы закончите думать, скажите мне результат. Даже если он мне не понравится.

Его взгляд стал тяжелее.

— Хорошо.

Он ушел.

Дверь между моей комнатой и его кабинетом закрылась без щелчка. Мягко. Почти бережно. Но закрылась.

Я осталась стоять посреди временных покоев, в его плаще, который так и не сняла после галереи, и вдруг почувствовала себя настолько уставшей, что захотелось сесть прямо на пол.

Не заплакать.

Просто перестать быть сильной хотя бы на несколько минут.

Но через минуту в дверь постучала Миретта.

Разумеется.

— Если вы пришли сказать "я же говорила", — сказала я, — то выбрали удачный момент.

Она вошла с подносом, на котором стояла чашка, маленький флакон и тарелка с чем-то съедобным.

— Я пришла сказать "пейте". Это короче и полезнее.

— Вы всегда так спасаете людей от эмоциональных разговоров?

— Если эмоциональные разговоры мешают лечению, да. Садитесь.

Я села на край кровати. Кровать была большая, но не роскошная, с темным покрывалом и жесткими подушками. Комната пахла чистым полотном, сушеными травами и слегка — Дамианом. Не так, как его плащ. Слабее. Дымом, холодным воздухом, кожей, магией грозы.

Миретта поставила поднос рядом и внимательно посмотрела на меня.

— Вы сейчас будете делать вид, что все в порядке?

— Нет.

— Прогресс.

— Ничего не в порядке.

— Еще лучше. Пациентка начала различать реальность.

Я взяла чашку, но не стала пить сразу.

— Зеркало могло ошибиться?

— Артефакты редко ошибаются. Люди часто ошибаются, когда делают вид, что поняли артефакт.

— А вы как поняли?

Миретта на удивление не отшутилась.

— Душа прежней Элиры ушла до ритуала. Вас не подсадили в живое тело. Это главное.

Я закрыла глаза.

— Главное для кого?

— Для совести.

— А для закона?

— Для закона все сложнее. Но закон, который не различает убийство и спасение, нужно бить по голове документами, свидетелями и, если повезет, Ориссой.

Я открыла глаза.

— Вы верите, что я спасение?

— Я верю, что вы живая. И что вас пытаются убить те же люди, которые убили Элиру. Пока мне достаточно.

— Вы не боитесь чужой души?

Миретта фыркнула.

— Леди, я видела людей с родной душой, которые были куда опаснее. Пейте.

Я выпила отвар.

Горечь уже почти стала частью моей новой жизни.

Когда Миретта ушла, я все-таки легла. Не разделась, только сняла плащ Дамиана и положила рядом на кресло. Сон не пришел. Вместо него пришла тишина чужих покоев. За стеной иногда звучали шаги, голоса, короткие приказы. Дамиан работал в кабинете или уже ушел на совет. Я не знала. И каждый раз, когда за дверью становилось тихо, внутри поднималась тревога: он снова молчит.

Орисса пришла через час, как и обещал он.

Она вошла без лишних церемоний, но в отличие от Миретты хотя бы дождалась моего "войдите". В руках у нее была книга с темной закладкой и несколько листов.

— Вы лежите, — заметила она.

— Меня победили лекарскими угрозами.

— Значит, Миретта не совсем бесполезна.

Я села.

Орисса устроилась в кресле у стола и положила перед собой бумаги.

— Дамиан сказал, вы хотите понять формулировку зеркала.

— "Печать грозы признала живую волю", — произнесла я. — Что это значит на вашем языке, кроме того, что половина совета теперь считает меня юридической загадкой?

— Живая воля — старый термин. Редкий. Он означает, что печать признала не происхождение души, а ее способность свободно принять связь и действовать в ней. Проще говоря, артефакт увидел: вы не пустой сосуд, не одержимость и не мертвая оболочка.

— Утешительно.

— Не перебивайте. Это также значит, что печать не считает вас похитительницей тела. Иначе знак был бы другим.