— Вы не должны были приходить сюда, — сказал Дамиан.

— Знаю.

— Но пришли.

— Мне нужно было дышать не лекарством, пылью и чужими тайнами.

Он посмотрел на двор.

— Я понимаю.

— Правда?

— Да. Иногда камень давит сильнее врага.

Я повернулась к нему.

— Это почти похоже на личное признание.

— Возможно, оно и есть.

Ночь вокруг нас стала тише. Я не знала, как отвечать на такие вещи. С Дамианом было проще спорить о правилах, яде, договорах. Там были факты, причины, последствия. А здесь стоял мужчина, который почти сорвался в дракона из-за ножа у горла моей служанки, и говорил о давящем камне так, будто тоже слишком долго жил внутри собственного замка.

— Вы когда-нибудь уходили отсюда? — спросила я.

— Надолго?

— По-настоящему.

Он усмехнулся, но без радости.

— Глава рода не уходит по-настоящему.

— Значит, нет.

— Значит, нет.

— А хотели?

Он облокотился о парапет рядом со мной. Между нашими руками оставалось несколько сантиметров. Я чувствовала тепло его кожи, хотя он меня не касался.

— В юности думал, что граница свободнее замка. Там все проще: есть разлом, есть твари, есть люди, которых нужно защитить. Ошибся. На границе тоже много приказов, долгов и мертвых.

— Вы говорите так, будто вас с детства учили не хотеть ничего для себя.

— Так и учили.

Я тихо выдохнула.

— Элиру учили тому же, только другим способом.

— Я знаю.

— Нет, не знаете.

Слова вышли не резко. Устало.

Дамиан повернул голову.

— Тогда скажите.

Я смотрела на мокрый камень двора.

— Ее учили исчезать. Не прямо. Не всегда грубо. Иногда ласково. "Не мешай", "не начинай", "будь благодарна", "ты слабая", "старшая сестра знает лучше", "отец решит". Это не похоже на насилие, если смотреть издалека. Просто девочка становится все тише. Меньше. Удобнее. А потом ее можно посадить в карету, дать яд и назвать это долгом.

Он молчал.

Я продолжила, потому что если остановлюсь, слова застрянут внутри.

— И вот теперь я в ее теле. Я говорю громко, спорю, требую ответов. Иногда мне кажется, что я спасаю себя. Иногда — что предаю ее, потому что пользуюсь голосом, которого ей не дали. А иногда я боюсь, что если стану слишком собой, от Элиры не останется ничего.

Дамиан не ответил сразу.

Потом сказал:

— От нее уже осталось больше, чем хотели те, кто отправил ее сюда.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ее смерть должна была стать удобной строкой в чужом плане. Сейчас из-за нее мы нашли яд, старые невесты, поддельный договор, связь Асталь и Морвиков, след Аурении, старые ходы и заговор в моем доме. Вы говорите ее голосом не потому, что украли. Потому что кто-то наконец говорит там, где она не смогла.

Горло сжалось так резко, что я отвернулась.

— Вы не умеете утешать.

— Я не пытался.

— Тогда что это было?

— Правда. Как я ее вижу.

Ветер прошел по галерее, шевельнул край моей шали. Я обняла себя за плечи, но не отступила от парапета. Через секунду Дамиан снял свой темный плащ и набросил мне на плечи.

Я хотела возразить.

Он сказал раньше:

— Не спорьте. Вам холодно.

— Вы ранены.

— Плащ держится не на ране.

— Вы всегда так упрямо заботитесь?

— Обычно люди не спорят с заботой так настойчиво.

— Может, им не хочется потом платить за нее свободой.

Он понял.

И не обиделся.

— Я не хочу быть вашей клеткой, — сказал Дамиан.

Эта фраза прозвучала слишком тихо для человека его власти.

— Но можете стать.

— Да.

Честность снова ударила сильнее красивой клятвы.

— И что тогда?

— Тогда вы должны будете сказать мне об этом до того, как начнете ломать прутья.

— Думаете, послушаюсь?

— Нет. Надеюсь, предупредите.

Я почти улыбнулась.

— Это очень маленькая надежда.

— Я учусь соразмерять ожидания с реальностью.

Плащ пах дымом, дождем и чем-то едва заметно теплым, его кожей или магией. Я понимала, что нужно снять его и вернуть. Понимала, что стоять так рядом опасно. Не из-за Морвиков, не из-за яда. Из-за того, что в груди становилось слишком тихо рядом с ним.

— Дамиан.

— Да?

— Я не знаю, где заканчивается печать и начинается то, что чувствую я.

Он посмотрел на меня так, будто этот вопрос уже давно стоял между нами, просто теперь получил голос.

— Я тоже.

— Это плохо.

— Да.

— И что делать?

— Не торопиться верить ни печати, ни страху.

— А вам?

Он повернулся ко мне полностью.

— Мне — проверять.

Я подняла глаза.

— Поступками?

— Да.

— Вы понимаете, что это долгий путь?

— У нас есть месяц.

Я усмехнулась, но тут же стало больно от смысла.

Месяц до полного закрепления печати.

Месяц, в течение которого нас попытаются разорвать.

Месяц, за который нужно понять, кто убивал невест, кто использует Морвиков, что скрыто в хранилище Асталь и почему чужие души просыпаются в телах умирающих женщин.

— Не самая романтичная мера времени, — сказала я.

— У меня плохо с романтикой.

— Заметно.

Он посмотрел на мои губы.

Не резко. Не так, как смотрят мужчины, уверенные в праве взять. Скорее как человек, который вдруг увидел запретную дверь и понял, что она уже приоткрыта.

Я должна была отступить.

Не отступила.

Между нами было несколько сантиметров. Холодная галерея. Мокрый камень. Его плащ на моих плечах. Метка на запястье теплая, но не болезненная. Сердце бьется быстро, и я уже не могу сказать, чье дыхание слышу громче — свое или его.

— Если это печать, — сказала я, — мы пожалеем.

— Если это только печать, — ответил он, — я остановлюсь.

— А если не только?

Он не произнес красивого обещания. Не сказал, что тогда мир изменится, что судьба решила, что я его истинная. Дамиан вообще не был человеком легких слов.

Он просто спросил:

— Можно?

Вот это сломало последнюю защиту.

Не магия. Не власть. Не брачный знак на коже.

Вопрос.

Я кивнула.

Он наклонился медленно, давая время передумать. Я не передумала. Его губы коснулись моих осторожно, почти сдержанно, но сдержанность продержалась один удар сердца. Потом я сама сделала полшага ближе.

Поцелуй стал глубже.

Не грубее. Глубже.

В нем было слишком много накопленного: страх, злость, недоверие, спасенные жизни, чужие смерти, ночь, в которой мы оба устали быть только ролями. Его рука легла мне на спину поверх плаща, не прижимая, а удерживая. Моя ладонь коснулась его груди, и под пальцами я почувствовала ровный, сильный удар сердца.

Метка вспыхнула.

Не болью.

Теплом.

И именно это вернуло мне разум.

Я отстранилась первая.

Дамиан сразу отпустил. Не попытался удержать, не спросил взглядом, почему. Только сделал шаг назад, хотя дышал так же неровно, как я.

— Элира?

Имя прозвучало хрипло.

Я закрыла глаза на секунду.

— Вот поэтому нельзя.

— Я сделал что-то не так?

— Нет.

— Тогда почему?

Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти черными, только в глубине горел тонкий золотой свет.

— Потому что между нами слишком много лжи.

Он напрягся.

— Я не лгу вам.

— Не намеренно. Но вы не знаете всего. Я тоже. Мы не знаем, где Майя, где Элира, где печать, где выбор. Мы не знаем, почему меня позвало сюда и кто уже просыпался в чужих телах до меня. Мы не знаем, могу ли я однажды исчезнуть так же внезапно, как появилась.

Сказать последнее оказалось больнее всего.

Дамиан молчал.

— Если я сейчас позволю этому стать больше, — продолжила я, — мне будет труднее отличать решение от привязанности. А я не могу снова стать женщиной, за которую решают. Даже если решение кажется красивым.

Он медленно кивнул.

— Вы правы.