— Стойте, — сказал Дамиан.

Он вошел первым. За ним Ильсан. Стражи остались снаружи. Потом Орисса, Риан, Миретта и я. Дамиан не отпускал мою руку.

Комната была не одна.

За дверью открывался длинный зал с несколькими нишами по обеим сторонам. В каждой нише стоял сундук, манекен с платьем или закрытая стеклом витрина. На стенах висели портреты. Не большие, не парадные. Скорее архивные: лицо, имя, год договора.

Илана Тирс.

Велена Харт.

Сайра Мельд.

Ариана Кор.

Еще одно имя было закрыто потемневшей тканью.

Пять женщин.

Пять невест.

И все они смотрели из темных рам так, будто их не похоронили, а поставили ждать.

Тавии с нами не было, и я вдруг обрадовалась. Ей бы здесь стало плохо. Мне самой было нехорошо, хотя Миреттин экран держал голову ясной.

— Почему их вещи хранят здесь? — спросила я.

Орисса ответила:

— По старому праву. Если брачный договор не завершен смертью, разводом или признанным разрывом, вещи связанной невесты нельзя возвращать семье до закрытия дела.

— Но дела закрыли?

— На бумаге.

— А вещи оставили.

— Потому что бумага иногда лжет слабее, чем вещь.

Мы прошли мимо первого портрета. Илана. Темные волосы, серьезные глаза, тонкая цепочка на шее. На манекене рядом висело зеленое платье. Не свадебное. Дорожное. В витрине лежала перчатка, лента для волос и маленький медальон.

Моя метка слабо кольнула.

Не здесь.

Мы пошли дальше.

У второй ниши боль стала резче, но быстро прошла. У третьей я почувствовала запах дыма, хотя в комнате не было огня. У четвертой в ушах на миг возник женский смех, слишком высокий, обрывающийся на вдохе.

Дамиан сжал мою руку крепче.

— Вы слышали?

— Да.

— Что?

— Смех. Или память о нем.

Орисса остановилась.

— Это ниша Сайры Мельд. По официальной записи, она упала с лошади за день до ритуала. Но ее служанка потом говорила, что Сайра смеялась на ужине, а ночью начала задыхаться.

— Служанку допросили?

— Она исчезла до суда.

Ильсан что-то коротко записал в маленькую книжку.

Мы дошли до последней ниши.

Там стекло было треснуто.

Не разбито, но по нему шла тонкая линия. Внутри лежали вещи без портрета: белые перчатки, обрывок фаты, высохший букет, маленький серебряный гребень и письмо, запечатанное черным воском.

На табличке было написано:

"Неустановленная. Договор не завершен."

— Кто это? — спросила я.

Орисса медленно подошла ближе.

— Вот этого я не помню.

От этих слов стало страшнее, чем от любого шепота.

— Как можно не помнить невесту?

— Никак, — ответила она. — Значит, память о ней стерли не только из бумаг.

Риан провел кристаллом над витриной. Кристалл вспыхнул синим.

— Свежая активация здесь.

Метка на запястье обожгла так, что я едва не вскрикнула. Перед глазами потемнело, но экран Риана удержал сознание на поверхности.

Витрина дрогнула.

Внутри, среди вещей, одна белая перчатка медленно повернулась. Сама. Пальцами к стеклу.

На запястье перчатки темнело пятно.

Черное, с золотистым краем.

Такое же, как у меня после яда.

— Открыть, — сказал Дамиан.

— Осторожно, — предупредила Орисса. — Здесь не просто память.

Ильсан взял инструмент у Риана и аккуратно снял защитный замок витрины. Стекло поднялось без скрипа. Запах ударил сразу: пыль, старая ткань, горькие травы и тот самый сладковатый след яда.

Миретта шагнула ближе.

— Не трогайте голыми руками.

Она надела перчатки, осторожно подняла белую перчатку из витрины и развернула к свету. Пятно было маленьким, почти незаметным. Если не знать, что искать, его можно было принять за старую плесень.

Риан поднес серебряную пластину.

На ней проступила спираль с чертой.

— Отсечение, — тихо сказала я.

Миретта побледнела.

— Состав похож на ваш. Старый, почти выветрившийся, но основа та же.

Дамиан отпустил мою руку.

Сразу стало холоднее.

Он сделал шаг к витрине, взял письмо с черной печатью, но не открыл. На воске не было герба. Только та же спираль, перечеркнутая тонкой линией.

— Ильсан, кто имел доступ к закрытому крылу за последние сутки?

— По спискам никто.

— Значит, списки лгут.

— Да, ваша светлость.

Орисса смотрела на табличку "Неустановленная" так, будто впервые за много лет видела в библиотеке пустую страницу и не могла простить себе, что не заметила ее раньше.

— Я должна помнить это дело, — сказала она. — Я помню все брачные договоры Рагнарисов за пятьдесят лет. Помню подписи, даты, скандалы, приданое, даже глупые букеты. Но эту женщину не помню.

— Память можно стереть? — спросила я.

Риан ответил:

— У человека — да. У нескольких людей — трудно. У архива и вещей — почти невозможно.

— Почти, — повторила я.

Метка снова заболела.

Я посмотрела на письмо в руках Дамиана.

— Откройте.

— Нет.

— Это связано со мной.

— Именно поэтому нет.

— Лорд Рагнарис.

— Леди Рагнарис, если письмо активирует память, удар пойдет по вам.

— Он уже идет.

И это было правдой. Боль в запястье становилась сильнее, но вместе с ней появлялось ощущение, что за тонкой стеной кто-то говорит. Не словами. Давлением, ритмом, холодом. Как стук из заваленного помещения. Если уйти сейчас, я больше не услышу.

Дамиан понял.

Не знаю как. По лицу, дыханию, метке или тому, что брачная печать связывала нас сильнее, чем мы оба хотели признавать.

— Миретта?

Лекарь подошла ко мне, проверила глаза, коснулась шеи.

— Если быстро. И если она сядет.

— Я могу стоять.

— А я могу уйти и сказать всем, что вы глупая. Садитесь.

В нише не было стула, поэтому Ильсан принес из соседней комнаты маленькую скамью. Я села, хотя это ударило по гордости. Дамиан встал рядом. Не касался, но был так близко, что его рука могла успеть.

Орисса сняла с письма черный воск.

Печать треснула.

Комната изменилась.

Не резко. Сначала просто погасли огни в дальних нишах. Потом воздух стал гуще. Пыль над витриной поднялась, закружилась, складываясь в тонкую фигуру женщины в белом. Лица не было видно. Только руки. Очень худые. Одна рука прижимала к груди письмо, другая держалась за запястье.

На ее коже проступал черный след.

Как у меня.

Я слышала дыхание всех вокруг, но не могла отвести глаз.

Женщина подняла голову.

И вдруг я увидела не зал, а другой коридор. Темный. Тот же закрытый переход, но живой, не пыльный. По нему бежала девушка в белом платье, босая, с распущенными волосами. Она задыхалась. В руке у нее было письмо. За спиной звучали шаги.

— Не к воротам, — прошептала она. — К башне. Если успею к башне, печать услышит.

Голос был слабым, но отчетливым.

Я поняла, что это не мне говорят. Это память повторяет последний путь.

Девушка остановилась у стены, той самой, где сейчас была витрина. Дрожащими пальцами она пыталась открыть письмо, но силы уходили. На запястье чернел яд. Она царапала камень чем-то острым. Спираль. Черта.

Потом обернулась.

Я не увидела преследователя.

Только руку в темной перчатке и перстень с маленьким гербом.

Не Морвик.

Другой знак.

Крыло и молния.

Рагнарис.

Память оборвалась.

Я вернулась в зал с таким резким вдохом, будто вынырнула из ледяной воды.

Дамиан держал меня за плечи.

— Леди Рагнарис.

Я моргнула.

— Я здесь.

— Что вы видели?

Говорить было трудно. В горле пересохло, метка горела, в ушах еще звучали чужие шаги.

— Женщину. Она бежала по этому крылу. Ее отравили. Она пыталась добраться до башни, чтобы печать услышала.

Орисса стояла очень прямо.

— Имя?

— Не знаю. Лица почти не видела. Но она оставила знак. Тот же. И у преследователя был перстень.

— Морвик? — спросил Ильсан.