— Мы можем начинать, — говорит мне Дима, мой хороший знакомый и адвокат по совместительству.

Киваю ему, переводя взгляд на стекло, за которым находится допросная.

В принципе, ничем не примечательная комната: серые стены, простая казенная мебель, привычный ряд ламп под потолком. Ни тебе пыточных инструментов, как в Средневековье, ни арсенала обезумевшего хирурга. Но почему-то на наших «гостей» обстановка действует, один хер, удручающе.

Бывшая сидит на краешке стула, зажав ладони между колен и озираясь по сторонам. А у меня при виде нее изжога начинается.

Любовь, блять, зла.

Сейчас даже вспомнить не могу, за что ее полюбил. Зато очень даже знаю, за что могу шею с хрустом свернуть.

— Точно не хочешь поприсутствовать? — уточняет Дима, подравнивая стопку бумаги.

— Нет, — качаю головой, — иначе сяду за убийство с отягчающими.

Когда мой друг заходит в камеру, Марина оживляется.

— Я требую адвоката! — выпаливает она, подаваясь вперед. — Вы не имеете права меня здесь задерживать! Я гражданин Германии и я буду жаловаться в ООН.

— Да, конечно. Вам предоставят защитника, — спокойно отзывается Дима, при этом у него тон такой, будто с душевнобольной разговаривает.

Хотя, в случае бывшей я бы убрал «будто».

Мне кажется, все Управление уже за эти дни наслушалось откровений про то, как фриц бросил ее ради молодухи-роковухи, потому что рожать Маринка ему отказалась. Ушлый немец с ней развелся и пинка под сраку дал. А теперь она в башку свою втемяшила, что если детей приволочет ему на блюдечке с голубой каемочкой, то он сразу же обратно ее примет.

Я не знаю, какие пискики в ее башке перееблись, но такой трешанины давно не слыхал.

Другой, может, и пожалел бы бабцу, но я ее только раздавить мечтаю, как клопа.

Она. Посмела. Украсть. У меня. Дочь.

Пусть хоть Господу Богу теперь жалуется на мое самоуправство, мне на всё — до сиреневой звезды.

Поток требований бывшей резко прекращается, когда появляется новое действующее лицо.

Маршев — наш следак — вид имеет, как у бандюка из девяностых. Лысый череп, взгляд — кувалда, тяжелый и бронебойный. Поджав губы, он шлепает папку с делом на стол и приступает к допросу.

Через минуту лицо Марины бледнеет, через десять — ее всю трясет как в припадке.

Маршев профессионально прессует бывшую, факт за фактом вколачивая в нее обвинения. Я все их знаю наизусть.

Похищение несовершеннолетнего ребенка группой лиц — тяжкое преступление, и статья там весомая.

Дело будет вести наше ведомство, поэтому на статус иностранного гражданина, про который вякает Марина, можно положить с перебором.

— Я не похищала свою дочь, — вдруг подает она голос. — Я, вообще-то, ее мать.

— Марина Владимировна, — мягко начинает Дима, — в вашем случае место жительства ребенка определено судом. Вы не имели права действовать без согласия законного представителя ребенка. В данном случае, моего клиента. Ваше противоправное деяние, совершенное против несовершеннолетней Беркут Оливии Тимуровны, будет рассматриваться в рамках уголовного процесса. И, к сожалению, ваш статус «матери» в нем не будет учитываться.

— Я… я подам встречный иск! — спорит бывшая.

А Анакондовна, кстати, после беседы с Маршевым согласилась со всем, что ей предъявили. Хоть в чем-то теща оказалась умнее своей дочери.

— Конечно-конечно, — участливо кивает Дима. — Но, как вы понимаете, он будет уже рассматриваться в гражданско-правовом поле. Кстати, рекомендую ознакомиться…

Маршев из папки достает листы.

— Что это? — Марина затравленно пялится на заключение психолого-психиатрической экспертизы.

— У вас выявлены признаки истерического расстройства личности, склонность к агрессии, — Дима сама доброта.

— Это неправда! — фальцетом восклицает Марина. — Я абсолютно вменяема!

— А это ты уже не нам будешь рассказывать, — хмуро цедит Маршев.

— Это всё ложь! Я хочу увидеть Тимура! — срывается на крик. — Пусть отдаст мне моих детей.

— Увы, Марина Владимировна, но мой клиент отказался от встречи с вами, — качает головой Дима. — Что касается психологической экспертизы… Буду с вами честен.

Ну, Димон, ну шпарит как по писаному.

— Учитывая ваше состояние в совокупности с тяжестью предъявленного обвинения… уголовное преследование… С вероятностью девяносто процентов судья определит невозможным дальнейшее совместное проживание с ребенком…

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! Верните мне моих детей!

Я слушаю эту дуру, а самому хочется заорать на нее во всю глотку: «А ты чем думала, когда запихивала Оливию в тачку?! Всё, игры кончились!»

— Марина, мне действительно вас очень жаль, — заливает Дима. — Но я здесь бессилен вам помочь, если только…

— Что? — тут же проглатывает крючок бывшая.

Дождавшись кивка Маршева, Дима продолжает с самым благожелательным тоном:

— Мы закроем дело, если вы подпишете вот эту бумагу.

— Отказ от ребенка?! — ахает бывшая, вчитываясь в документ.

— Если быть юридически точным, то это добровольное согласие на лишение вас родительских прав через суд…

— Нет, вы меня не заставите!

— Тогда я здесь закончил, — Дима легко поднимается с места и кивает следаку: — Юрий Игоревич, она ваша.

— Готовься, двенадцать лет в колонии превратят тебя в старуху, — бросает тот Марине с глумливой усмешкой.

И попадает в «десятку». Ведь больше всех на свете Марина любит единственного человека — себя.

— Стойте! — Ее испуганный голос резонирует от стен.

Дима как по команде разворачивается.

— Если я… если я соглашусь? — Марина мнется. — Что взамен?

— Условный срок и возможность в будущем общаться с детьми.

Ну это он, конечно, загнул. Я мясом наружу вывернусь, но не подпущу эту дрянь к детям на пушечный выстрел.

— Я согласна, — бывшая ставит точку, и я с облегчением выдыхаю.

И пусть это еще не конец, но теперь процесс лишения ее родительских прав пойдет совершенно по другому сценарию.

Тимур

В комнату отдыха возвращаюсь с чувством, что победил если не вселенское зло, то одну из его дерьмовых частиц.

Сразу дышать легче становится.

— Ну что, товарищ майор? — Костя, как всегда, в первых рядах. — Вас можно поздравить?

Парни подтягиваются ближе. Обступают тесным кругом.

— Порядок, — киваю, окидывая взглядом своих «грудничков». — Додавили.

— Тю, а я говорил, надо было дать нашей маме Степе потрепать эту сучку! — не унимается Романов. — Она бы ее лопаткой той, розовой, так отмудохала…

Хмыкаю, слушая его вечные басни.

— А чего нам такие не выдают? — подхватывает эстафету Барс.

— Боятся, что тогда противник сразу со смеху сдохнет, — Амур закидывает руку ему на плечо. — Вот как тебя, амбала, увидит с херней этой розовой, так и от разрыва сердца — пиздык-ку-ку!

Все как по команде начинают ржать. И я чувствую, как окончательно отпускает.

Кстати, с мамой Степой тоже Амур постарался. И ведь прилепилось моментально.

— Ой, товарищ майор, так шампанского захотелось с тортом, что аж в ушах звенит от «горько»! — не знаю, кто из парней первым это произносит, кажется, Зима, но группа подхватывает в секунду.

— И на выкупе невесты поорать! — это уже Барс.

— И ползунки чтоб голубые обязательно победили! — Арбат смотрит на меня с широкой щербатой улыбкой. — Командир, при всем уважении! Но мужиков у Беркутов — в меньшинстве! Надо исправляться…

— А подвязочку поймать? — нахально ржет Костя.

— Тебе, Амур, исключительно по роже чайником.

— Эй! Че сразу рожа-то, Зима? Я так-то посмазливее тебя буду!

И ржут.

Ну как дети малые, ёмаё.

Мне тоже ржать охота, но я складываю руки на груди и врубаю режим строгого бати:

— Я вам, черти, устрою завтра тренировку, чтобы все лишние мысли из башки вытрясло. Какой еще выкуп и подвязка, капитан? — Смотрю при этом на Романова.