Что я там обещала? Не сдирать с нее скальп? Забудьте!

Если бы не девочки, обхватившие меня, как спасательный круг, я бы показала этой мадам, как правильно переставлять ноги в сторону ануса.

Р-р-р.

Я дико зла.

Вот зачем устраивать эти сцены при детях? Неужели сложно понять, что для них это сильный стресс?

— Тш-ш-ш, — шикаю, поглаживая Оливию по головушке. — Всё хорошо, мой птенчик. Папа со всем разберется.

Лера, уткнувшись мне в плечо, сопит.

— Я не хочу, штобы эта тетенька быва моей мамой! — жалобно сообщает мне Оливия.

И мое сердце прошивает разрядом.

— Не хочешь, значит, не будет, — шепчу ей, ласково стирая слезинки со щек.

Боже. Ну почему у некоторых женщин напрочь отсутствует головной мозг?

— Зачем он с этой разговаривает? — в голосе Леры звучит обида. — Не хочу ее видеть.

Обнимаю ее крепче.

Мой котенок. Как я тебя понимаю.

— Папе виднее, — говорю дипломатично.

Хотя самой так и хочется выйти из машины и все-таки проредить белобрысую гриву матери-кукушки.

«У тебя могли быть такие замечательные дочки, а ты выбрала член!» — бросаю в нее злобный взгляд. — «И всё просрала!»

— Степа, — тихо зовет меня Оливия, пальчиками перебирая мои волосы. — Я хочу, штобы ты быва моей мамочкой.

Святые градусники! Ну что я могу тут сказать, кроме:

— Я тоже, малыш.

Убейте меня, но я просто не имею право сейчас рушить надежды маленькой девочки. Даже если ее настоящая мама действительно одумалась и решила начать всё сначала.

Наконец Тимур садится в машину и сразу же трогается с места.

— Детка, мне нужно тебя пристегнуть, — говорю шепотом Оливии и пересаживаю в ее кресло.

В салоне гнетущая тишина. От Тимура волнами расходится напряжение, и мудрая часть меня советует его не трогать.

Я даже не сразу замечаю, что мы едем по незнакомому мне маршруту. Ловлю взгляд Тимура в зеркале заднего вида.

— Отвезу к своим, — ровно произносит он.

И мне остается только догадываться, насколько он зол на самом деле.

Я жду Тимура в машине, пока он отводит девочек к своим родителям.

Возвращается такой же загруженный, и я снова не рискую лезть под руку. В молчании мы едем ко мне.

— Поднимешься? — спрашиваю робко, не надеясь на положительный ответ.

— Провожу, — роняет он и первым выходит из автомобиля.

Открывает мою дверь, подает мне руку.

До самой двери мне кажется, что Тимур мысленно не со мной.

«Степ, а ты бы что чувствовала на его месте?» — сама себя одергиваю.

— Я позвоню, — тихо произносит Тимур.

— Добрых снов? — выходит у меня вопросительно. — Или тебе стоит пожелать эпичных кошмаров, где ты кромсаешь свою бывшую на куски?

Он хмыкает и вдруг притягивает меня к себе. Целует так, что аж коленки подкашиваются, и все-все мысли из головы выдувает.

— Кровожадная моя, — шепчет, лаская мои губы своими. — Прости, что всё вот так… через жопу.

Взглядом смотрит мне прямо в душу. Она вся у меня нарастапашку. Легкая после головокружительных поцелуев.

— Мы со всем справимся, — говорю именно то, что чувствую.

В ответ Тимур сжимает меня в медвежьих объятиях.

Стоим еще какое-то время.

— Останешься? — все-таки задаю вопрос, отмыкая дверь.

— Мне нужно с ней поговорить.

— С ней это?

— С Мариной. Приехала же, блядь. Ни стыда, ни совести. — Тимур болезненно кривится, растирая ладонью лицо. — Мне нужен час, дождешься?

Ревность снова кусает меня, но я отмахиваюсь от ее нападок.

Сколько можно не доверять человеку?

Нежно целую его в щеку и говорю на прощание:

— Конечно.

Захожу в квартиру и устало приваливаюсь к двери.

Уф-ф-ф. Ну и денек.

Чувствую себя чуть-чуть выпотрошенной, будто только что очнулась на секционном столе нашей Леди Смерть.

Плаваю в своих мыслях, пока занимаюсь привычными домашними делами. Периодически поглядываю в окно, но джипа Тимура не вижу.

Возможно, ему нужно больше времени, чтобы донести до этой бессовестной женщины, что она неправа.

Решаю перестелить постель.

Неожиданный стук в дверь заставляет меня замереть с подушкой в руках.

Пришел!

Сердце срывается в галоп.

— Я уже тебя заждалась!.. — восклицаю, распахивая створку, и удивленно таращусь на позднего визитера.

— И-и-идочка, — расслабленно тянет Рома, привалившись к косяку.

Сегодня что, Международный День всех Бывших?

Тимур

Сдерживая внутреннее раздражение, стучу в дверь гостиничного номера.

Марина распахивает створку и, покачнувшись, салютует мне бокалом:

— Явился! Тебя только за смертью посылать, Беркут.

Вино выплескивается ей на халат.

— Когда ты успела так нажраться? — рычу на нее и захожу в номер. — Мы же договаривались…

— Подумаешь, пара бокалов вина, — Поплывший взгляд бывшей жены фокусируется на моем лице. — Я соскучилась, Мурчик.

Ну, пиздец, приехали.

— Так, пойдем-ка со мной!

Выхватываю у нее бокал и убираю на полку. Тащу пьяную дуру в ванную и, запихав под душ, врубаю ледяную воду.

— А-а-а! Ты ума сошел?! — визжит Марина, уворачиваясь от струй. — Холодно!

Через пару минут экзекуции крики стихают, а я меня воду на теплую.

— Приведи себя в порядок. И чтобы я больше этой хуйни не слышал, — бросаю ей перед тем, как выйти из ванной.

Кипя внутри, как самовар, пялюсь через окно на панораму города.

Чувствую себя дебилом. Потому что повелся на слезы бывшей и примчался заключать мировую. А теперь понимаю, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Нужно ехать к Степе, она ждет.

— Тимур? — тихо окликает меня Марина.

Жмется, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в большой отельный халат. На лице разноцветные разводы.

Ну вылитая сиротка.

— Сядь и слушай, — киваю ей на диван.

Марина послушно усаживает задницу на сиденье и хватается за пачку сигарет.

— Не против? — Достает сигарету и прикуривает.

Вообще-то, против, но сейчас весь ресурс направлен на то, чтобы держать себя в руках, а не жучить бывшую за вредные привычки.

— Я не знаю, зачем ты на самом деле вернулась, — начинаю, пригвождая ее взглядом. — Но сказки про то, как ты соскучилась по детям, можешь засунуть себе в то место, на котором сидишь.

— Это правда. — Марина выпускает дым в сторону. — Я хочу видеть своих детей.

— Моих детей, Марина.

— Они и мои, Тимур! — взвивается, сверкая глазами.

— Ты за эти три с половиной года ни разу не вспомнила о своих детях! — рявкаю в ответ.

От бешенства перед глазами маячит красная пелена, а мотор за грудиной сердито бахает, разгоняя пульс до двух сотен.

— Где ты была, когда Оливия плакала по ночам и звала маму? — срываюсь. — А может, это ты объяснила Лере, что она ни в чем не виновата, когда бросала ее?

— Я ошиблась, Тимур! — Марина громко всхлипывает, прикрывая рот рукой. — Я виновата перед тобой, да…

Перебиваю:

— Нет. Ты виновата перед нашими детьми! За то, что предала их. Я бы всё стерпел, но они этого не заслужили.

— Ну убей меня за это! — кричит, швыряя пачкой сигарет, и закрывает ладонями лицо.

— Ой, дура…

Наступает тишина, в которой слышны ее всхлипы.

Мне от этого разговора хуево, пиздец как.

Потому что вылезло наружу всё то, что я силком запихивал в себя годами. Трамбовал в самый дальний и темный угол души.

Чувство такое, будто нарыв болючий вскрыли.

— Я заплачу тебе денег, — роняю глухо. — Столько, сколько скажешь. Живи, как хочешь, но к моим детям больше не приближайся.

Отняв руки от лица, Марина кривит губы в злой усмешке, наконец выходя из образа невинной страдалицы.

Я такой и запомнил ее, когда она явилась на порог дома, вручила мне спящую Оливию и подтолкнула испуганную Лерку.

И слова ее я тоже запомнил: «Пусть пока побудут у тебя».