Фух. Можно выдыхать.

— Порядок? — тихо уточняю у Степаниды.

Кивает и загадочно улыбается.

— Давайте, девчонки, усаживайтесь к столу.

Мои бандитки тут же начинают дележку, кто сядет рядом со Снегурочкой, но до драки дело, слава яйцам, не доходит. Обе быстро смекают, что можно зажать Степку с обеих сторон.

Эх, батя бы тоже не отказался зажать… особенно после урагана из снежинок.

— Ой, а я без платья… — растерянно произносит Степа, переминаясь с ноги на ногу.

Подмигиваю ей, легонько подталкивая в спину.

— Падай. У нас тут всё фу по-простому.

— Я товже не хочу пватье! — Оливка подскакивает с дивана, как пружинка.

— А кто мне сегодня сказал, что ни за что его не снимет? — хмыкаю. — И даже угрожала в нем лечь спать.

— Певедумава, — пожимает плечиками моя бандитка.

— Ну, вперед тогда, боец.

— Степа, пойдем! — мелкая хватает за руку Степаниду и тянет за собой.

Генеральша.

Конечно, со старшей она ходила, а с мелкой нет. Не порядок.

Наша гостья со смешком идет за подпрыгивающей Оливкой.

— Она красивая, правда, пап? — тихо сообщает мне Валерик.

Как по команде стреляю глазами в Степкину узкую спину и аппетитно покачивающиеся ягодицы.

Мне пиздец.

Сглатываю и выдаю на автопилоте:

— Очень.

— И не за-а-амужем, — тянет нараспев Лера, хитро поглядывая на меня. Чисто лиса.

— И ее парень, кстати, сегодня бросил.

— Что за разговорчики? — хмурю брови.

Дочь тут же строит невинную мордашку.

— Так, к слову пришлось.

Надо бы сделать ей внушение — не лезть в чужую личную жизнь. Но я подзависаю, зачем-то фиксируя эту информацию.

Бросил? Такую женщину? Еблан! Однозначно.

Тимур

И был тихий семейный вечер. И снег торжественно падал за окном, наметая сугробы…

Ой, блядь, да кого я обманываю?

У Беркутов и тихо?! Вы угораете, что ли?

Оливка за эти десять минут успела смахнуть картофельное пюре с тарелки себе на колени, залезть на стол и таки опрокинуть кувшин с морсом. Ну и на десерт поцапаться с Валериком из-за горбушки хлеба.

— Это мой куфок! — ревет она, пытаясь ущипнуть сестру.

— Возьми другой, в чем проблема? — старшая выглядывает из-за Степы и равнодушно пожимает плечом.

— Отдай!

— Хочешь я с тобой поделюсь? — осторожно пытается вклиниться между сестрами Степа.

— Нет! Я хочу то-о-от!

— А я его уже облизала! — Валерик подливает керосинчика, высовывая язык.

— Дува!

— Сама такая!

— Ы-ы-ы! — орет Олик и хлопает ладошкой по тарелке.

Попадает аккурат в оливье. Брызги сметаны и шрапнель из горошка и колбасы разлетаются во все стороны.

Ощущаю шлепок чего-то холодного на щеке и шее.

— Ой!

Оливка, вся в белых брызгах, с бесенятами в глазах смотрит на меня.

— Я нечавяно, папочка.

Ну, конечно.

Хмыкаю и утираюсь салфеткой.

— Эй, твой горох мне в тарелку попал! — кипит возмущением Валерик, брезгливо гоняя вилкой зеленую горошину.

— Так тебе и надо! — Олик в ответ показывает ей язык. — Бувдешь тепевь как папа, певде…

— Гхм-гхм! — окликаю младшую.

— А! Ой! — Она стреляет глазками в Степу и невинно продолжает: — Квасивая бувдешь… как папа. Степа, а пвавда мой папа квасивый?

Степанида от такого пердимонокля громко закашливается:

— Я… кха-кха… я не…

Бросает в меня взгляд, мол, Тимур, помогай.

— Папа очень красивый, — выручаю Степу и под смешки детей корчу страшную рожу. — Особенно по утрам.

Смех становится еще громче, Степа присоединяется к общему веселью.

Под шумок нахожу в хлебной корзине ту самую вожделенную корку и кладу на тарелку младшей.

— А еще папа справедливый и очень строгий… и сейчас кто-то пойдет спать без торта, если будет и дальше папку сватать.

— Эх, ва-а-адно, — Оливка, быстро раскидав перспективы, тяжко вздыхает, и даже хвостики, аккуратно причесанные явно Степиной рукой, уже не так воинственно топорщатся.

— Так ведь и помвёт… бобывём, — громким шепотом доверительно сообщает она Снегурочке. — Жавко вже.

У той так забавно вытягивается лицо, что я реально жду пожалелок.

— Тимур, у тебя есть проблемы со здоровьем? — играя бровями, подкалывает она меня.

Ага. С потенцией. Ее расцвет в штанах угрожает мне апоплексическим ударом.

— Здоров как бык.

— Вот видишь, Оливия, с папой всё в порядке, — с ласковой улыбкой обращается Степа к дочери. — Переживать не о чем.

Подперев ладошкой щеку, под ржач Валерии дочь изрекает:

— Беспевтекстиняк. Повный.

Оливка засыпает ближе к одиннадцати, и я отношу дочь наверх.

— Есви Дед Мовоз пвидет — буди, — нарезает она мне напоследок задачу.

Валерик помогает Степе убрать со стола тарелки и загружает их в посудомойку.

Они о чем-то шепчутся, хихикая, и я вдруг ловлю тот самый, простихоспади, вайб.

Семьи. Дома. Уюта. Своей женщины рядом.

От этого открытия мотор за грудиной вдруг начинает троить и разгонять кровь быстрее.

Я отвык быть с кем-то, кроме моих девочек. Ага, бобыль, как он есть.

Степа вдруг ловит мой взгляд и так мило смущается, что я чувствую себя пацаном на первом свидании, которому фартануло не по-детски.

Стою и пялюсь на нее, как дурак.

— Пап, спокойной ночи, — Валерик подходит и неожиданно обнимает меня.

Ага. Подросток в пубертате. Батю обнимает.

Да завтра точно зомби апокалипсис ебнет.

— Добрых, — хриплю, вспоминая, как держал ее, совсем крошку, на руках.

Боже, четырнадцать лет пролетело, как один миг. Боюсь, моргну — а какой-нибудь задорный хер уже тащит ее под венец.

Бр-р-р.

— Она такая классная! — Валерик воодушевленно шепчет мне на прощание. — Не тупи, пап, ну.

И смывается, хитрюга, пользуясь тем, что я тут от чувств разватрушился.

Мы остаемся со Степой одни.

— Как рука? — интересуется, закусывая пухлую губу.

— Порядок, — выдыхаю пересохшим горлом.

Лучше, чем весь я, однозначно. Мне будто коктейль Молотова всандалили, и теперь тело выдает странные реакции.

Онемение языка. Дрожь в конечностях. Розовый туман перед глазами. И болезненная тяжесть в паху.

Хуевые, если честно, симптомы.

Потому что так я себя не чувствовал уже как лет двадцать с гаком.

Щас-то чего происходит, а, Беркут?

— Скоро Новый год, — тихо произносит Степа.

И, бля, ебаните мне с вертухи, но мерещится в этих словах какой-то подтекст.

Такой, знаете, с рейтингом шестнадцать плюс…

А хочется-то развратных восемнадцать плюс, да, Беркут?

Да, бля!

— Шампанское будешь? — предлагаю, опасаясь сдохнуть от сперматоксикоза.

— Оно такое же, как тот чай под раковиной?

Ехидна. Но, пиздец, какая очаровательная.

Сожрал бы.

— Обижаешь, — подмигиваю ей.

Просто в оружейный сейф ни дети, ни Анакондовна никогда не заберутся.

Разливаю шипучку по высоким фужерам.

— За что будем пить? — Степа изящно покачивает свой бокал и так таинственно улыбается, что мне бы прям щас ее не сожрать.

Кое-как усмиряю тело-машину и хриплю:

— Давай за знакомство?

Не тупить, да, Валерик?

Сделаем.

Степанида

Фужеры издают мелодичное «дзинь», и я делаю глоток. Пузырьки шампанского тут же настырно лезут в нос, заставляя поморщиться.

Тимур хмыкает, глядя на мою гримаску, и протягивает свою широкую ладонь:

— Тимур Беркут. Тридцать семь. Тренер по греко-римской борьбе. Имею звание мастера спорта, богатый матерный лексикон и дохуя опыта.

Борьба. Надо же.

Смотрю на Тимура по-новому, будто накладывая на его черты фильтр. А ведь действительно первое, что я оценила — как красиво сложен Тимур.

— Хорошая профессия. Теперь моя очередь?