— И это именно то, что мне в тебе очень нравится, — Тимур вдруг прерывает мой спич, обнимая за плечи.

С меня мигом слетает весь боевой запал.

— Нравится? — мямлю, дезориентированная мягкостью его слов. — В смысле? Клизма?

Тимур тихонько смеется.

— Нет, то, что ты озвучила чуть раньше.

— То, что я дура?

— Вот между дурой и клизмой! — Сверкает в полумраке спальни улыбкой. — Мне очень нравится моя сладкая добрая булочка.

Сердечко взволнованно стучит в груди, а в животе разливается горячая карамель.

— Я вообще-то в душе халк, — блею совсем растерянно.

— А я тогда кто, Степ?

— Честно?

Тимур в ответ задирает вверх бровь.

— Ты ревнивый австралопитек.

— Я ревнивый дурак?

— Мгм.

— Принято. Но извиняться не буду.

Вздыхаю, закатывая глаза. В этом весь он.

— Знаешь, что меня бесит в тебе, Борцунский? — медленно проговаривая, подцепляю пальцами пряжку его ремня.

— Что же? — хрипло выдыхает мне в макушку, помогая расстегнуть молнию джинсов.

— Что ты еще ни разу меня за вечер не поцеловал, — нагло заявляю ему прямо в губы.

И реакция следует незамедлительно. В секунду я оказываюсь распластана на кровати. Горячие губы захватываю в плен мои.

Жадно отвечаю на нескромные поцелуи, что заводят с пол-оборота. Помогаю стащить с себя леггинсы вместе с бельем. Моя футболка летит следом.

Ахаю, ощущая нетерпеливые и слегка грубоватые касания к груди. Бесстыдно подаю себя, без слов умоляя о большем.

— Что там было про насилие? — Тимур влажно касается языком напряженной вершинки. Втягивает в рот. — Как насчет сладкого износика по согласию?

— Ах! — вцепляюсь в простыни.

Я сейчас на всё согласна.

Тимур резкими движениями избавляется от одежды. Накрывает меня собой, расталкивая бедра коленом.

Толкается, выбивая из меня первый протяжный стон, а затем целую серию коротеньких и пошлых ахов-охов.

— Ты без резинки, — слабо выдыхаю, цепляясь за его плечи и встречая каждый толчок сладкой судорогой.

— Я успею, — обжигает мне поцелуем висок, ускоряясь. — Хочу тебя всю…

Прикрываю глаза, отпуская себя и взлетая в самый космос.

Ощущаю, как мощными толчками Тимур догоняет меня и изливается горячим потоком мне на живот.

И пусть мой спортсмен в чем-то диковат и категорически отказывается пользоваться словами. Он вполне заменяет их действиями.

А недостатки? Они есть у каждого.

Например, Рома храпит так, что это не способны заглушить даже стены.

Степанида

— Галь, ну скажи честно, я дура, да? — стону, упираясь локтями в столешницу.

Подруга красноречиво смотрит на меня матом.

— Степ, ты такая же, как твой краснокнижный. Очень редкий вид, — вздыхает, стягивая с лица маску и отправляя ее в урну. — Нафига ты эту плесень домой потащила?

— Ну зачем ты так?

— А как? — она всплескивает руками. — Он козел! Да еще и бессовестный. Заявился к тебе на порог после того, как ты его с другой бабы сняла. Мощно, ничего не скажешь!

Галя прерывается, когда в сестринскую заходят еще две сотрудницы, и продолжает распекать меня, как только снова остаемся одни.

— Синицинына, выключай иногда свою пожалелку. Я бы твоего Рому по морде чайником угостила и спустила с лестницы.

Фыркаю.

— И ничего бы с ним не случилось на улице. Протрезвел бы и на такси ушуршал восвояси…

Подруга подходит ближе, берет меня за плечи, смотрит проникновенно:

— Нельзя быть такой доброй, Степ. Найди уже в себе сучку и выгуливай ее без намордника. Это тебе установка!

— Найти сучку?

— Ага. Внутреннюю Стервеллу Ублюдовну. Жабу Паскудиновну. Козу Забодаловну, как хочешь назови… — закатывает глаза. — Просто не позволяй людям на себе ездить. Разбуди в себе этот код ДНК. Ферштейн? Кивай давай, майн фройляйн.

Делать нечего. С улыбкой киваю.

— То-то же. А краснокнижному передай мою горячую признательность! Мог твоему бывшему и шею свернуть вместо насопырки… Утром-то нормально разошлись?

— Да вроде да…

——

Утром просыпаюсь одна.

Во всем теле приятная усталость.

У-у-у.

Болит каждая мышца. Но их так сладенько тянет, что не остается ни единого шанса затаить обиду на моего австралопитека за грубый напор.

В конце концов, я сама согласилась на горячий износик.

Соседняя подушка примята и пахнет Тимуром.

М-м-м.

Обнимаю и зарываюсь в нее носом. Прикрывая на секунду глаза, позволяю себе слабость — малодушно лежать и притворяться, что я всё еще сплю.

Там, дверью спальни, слышны приглушенные голоса.

Игнорирую, нежась в коконе из одеяла и аромата моего мужчины.

Я не хочу сегодня нести свою миротворческую миссию. У меня лапки.

Мои таракашечки сонно бродят по закоулкам извилин. Даже им сегодня лениво митинговать.

Глистики, сытые вчерашним «поздним ужином», тоже не отсвечивают.

Идиллия, говорю же. Если забыть о том, что может твориться за дверью спальни.

«Или что уже натворилось», — все-таки находится одна вредная и недотраханная тараканина, которая портит всю малину.

Делать нечего.

Глубоко вздохнув, сползаю с кровати и натягиваю пижаму.

Тимур стоит у кухонного гарнитура, прижавшись к нему поясницей. Рома со страдальческой рожей попивает чай из моей чашки.

И вот вроде мирно всё, но я буквально кожей ощущаю разлитое в пространстве тесной кухни напряжение.

При моем появлении Тимур поворачивает голову, купая меня в зелени своих внимательных глаз. Рома тоже перестает сербать и поднимает взгляд.

Они будто оба чего-то ждут.

И я, кажется, знаю, чего.

— Доброе утро, — произношу тихо, глядя исключительно на моего мужчину.

Подхожу к нему ближе и обнимаю первой.

Чувствую, как в то же мгновение расслабляется его тело, и прячу у него на груди понимающую улыбку.

Мальчикам, даже если им почти сорокет, иногда тоже нужна вот эта демонстрация самцовости.

Невербальный сигнал «я твоя», который я дарю без какого-либо внутреннего сопротивления.

Просто потому что хочу. И потому что мой мужчина заслуживает этого.

— Кхм-кхм, — раздается сзади, и мне приходится обернуться.

Видок у него, конечно, отпадный. Нос опух, став похожим на спелую сливу. Под глазами — разлив нефти.

— Я, конечно, всё понимаю, Степанида. Но можно ваши брачные игрища с Бабуином отложить на потом? Я за ночь наслушался…

От возмущения у меня даже дар речи пропадает.

— Ты поаккуратней со словами, Фитоняш, — рычит Тимур, и вибрация его грудной клетки передается и мне. — У меня квота доброты вчера просрочилась.

— Где ты его откопала, Степ? — Рома хмуро переводит взгляд на меня.

— На кладбище, — опережает с ответом Тимур. — Там темно и тихо. И если продолжишь пиздеть в таком тоне, я тебе адресок подкину.

— Ты на стероидах, старичок?

— Рома немедленно перестань! — я наконец обретаю дар речи.

— А то что? Снова на меня своего Бабуина натравишь?

— Нет! Вызову бюро ритуальных услуг! — рявкаю я, окончательно зверея. — Зачем ты эти сцены сейчас устраиваешь?

— Ладно-ладно, не заводись, — прочистив горло, примирительно произносит Рома. — Уж и пошутить нельзя. Короче, я вчера перебрал немного. И это… в общем, ты извини меня. За вчерашнее и… за всё остальное тоже. И спасибо, что не бросила.

С каждым произнесенным словом мои брови поднимаются всё выше.

Просто для справки: Рома, если и извинялся, то всегда делал это через губу. Демонстративно показывая, на какие жертвы ему приходится идти.

И сейчас я чувствую необычайный прилив благодарности к Тимуру, который сжимает руки на моей талии и который абсолютно точно приложил их к воспитанию моего бывшего.

Сглотнув, отвечаю:

— Я прощаю тебя, Ром. — Вспомнив наш вчерашний разговор с Тимуром, уверенно продолжаю: — И хочу, чтобы это был твой последний визит ко мне. Я думаю, ты прекрасно понимаешь почему.