Как будто котят на передержку отдала.
— На кой черт мне твои копейки? Подавись своими деньгами. — Марина делает глоток вина прямо из бутылки. — Я их мать…
— Да какая ты, нахуй, мать?! — взрываюсь, наступая на нее.
Бывшая вжимается в спинку дивана.
— Ты своих детей предала! — чеканю, глядя в расширенные от страха голубые глаза. — Нет их теперь у тебя.
— Я в суд подам! — дрожит ее голос.
Отталкиваюсь руками и отхожу на безопасное расстояние.
Придушил бы, да мараться не буду.
— Это была моя фраза, — хмуро сверлю ее взглядом. — Я уже подготовил все бумаги для лишения тебя родительских прав.
— Ты не посмеешь! — шипит в ответ.
Складываю руки на груди.
— Ты в моей стране. И бороться с тобой я буду в нашем правовом поле. Это всё, что я хотел тебе сказать.
Марина сверлит меня ненавидящим взглядом.
— Дай сигареты.
Пинком отправляю пачку ей обратно.
— А ты изменился, Мурчик, — холодно произносит она, закуривая и выпуская дым.
— Ты тоже, Марина. Держись от моей семьи подальше. До встречи в суде.
Иду к выходу, ощущая, что это не конец истории.
— Кстати, раз уж ты заговорил о правах, — летит мне спину.
Замираю, бросая взгляд через плечо.
Марина самодовольно улыбается.
— Формально я всё еще их мать. И, значит, имею полное право видеться с девочками.
— Нет. И только попробуй к ним сунуться, Марин…
— А то что, Тимур? — разряжается она истеричным смехом. — Ударишь меня?
Стискиваю дверную ручку со всей силы.
— Я не бью женщин, — цежу сквозь зубы. — Но тебе будет очень больно.
Глава 50. Ыдчка
Степанида
Бывший в мятом костюме и галстуке подпирает плечом дверной косяк.
— Господи! — ахаю, вдыхая убойное амбре из сивушных паров. — Да ты пьяный!
Наши травматологи сказали бы «в слюни», а проктологи бы въедливо уточнили более удачную локацию.
— Я чу-шуть, Ыдчка.
Для наглядности он соединяет указательный и большой пальцы вместе, демонстрируя степень «чу-шути».
— Час от часу не легче! — закатываю глаза. — Что ты творишь? Ты хоть понимаешь, что в твоем состоянии нельзя пить, Ром?
Не к ночи будь помянут Ромин страус, но, серьезно, там же реабилитация долгая и терапия назначается. И вряд ли она сочетается с алкоголем.
В ответ Рома расплывается в широкой ухмылке.
— Переживашь за мня? — звучит невнятно.
— Дурак.
Злюсь на него и авансом на всех таких же придурков, кто болт хотел класть на работу врачей.
Лечишь их, как путных, а они потом…
— Зачем ты пришел, Ром? — смотрю на него, сердито поджимая губы.
— Ыдчка, — он снова зовет меня этой дурацкой собачьей кличкой, а потом бухается на колени. — Я тут это…
— Рома! — громким шепотом возмущаюсь, глядя на него сверху вниз, — Встань немедленно и иди домой!
— Не шипи на мня, — грозит мне пальцем и едва не заваливается назад. — Я очнь много думал о нас…
О, господи!
Хлопаю себя по лбу.
— И я пнял, ш-што ты… ты мой и-де-ал, Ыдчка! — торжественно сообщает Рома и лезет рукой в карман пиджака.
Ну нет! Ну нет же!
— От! — Он торжественно сует мне под нос бархатную коробочку, почему-то заляпанную розовым кремом.
— Ро-о-ом, — стону я, ощущая испанский стыд. — Не надо…
— Я люб-люб тбя! — бывший повышает голос и пихает мне в руки злосчастную коробочку.
Липкая субстанция пачкает пальцы. Нос улавливает тонкий запах рыбы.
— Будь этой!.. Как его? — Рома запускает пятерню в волосы, хмурится, силясь вспомнить. — В общем, будь!
— Пожалуйста, тише! — шиплю, боясь, что сейчас на разборки вылезут соседи снизу. Те вечно бухают и устраивают кипиш.
— А пусть знают! — продолжает надрываться Рома и раскрывает коробочку. — Ой.
Из нее со шлепком ему на колени падает малиново-оранжевая жижа.
Это остатки салата?
Рома, бормоча под нос ругательства, непослушными пальцами выколупывает из остатков еды кольцо и тянется ко мне.
— Нет, — шарахаюсь и прячу руку за спину.
— Да!
Неожиданно он вцепляется в мою талию ручищами. Сжимает слишком крепко для пьяного.
— Ай! Пусти…
— Я не уйду! С места не двиг… не сдвигнусь… пока ты не ответишь мне «да».
— Ром, пусти!
Но куда там. Он вцепился в меня, как клещ по весне в собачью жопу.
— Выходи за мня, Ыдчка! — кричит придурок на весь подъезд, пытаясь натянуть мне кольцо на большой палец.
Господи, как же бесит.
Я уже примеряюсь к болтающемуся на его шее галстуку — придушить бы за этот концерт, — но ограничиваюсь тем, что шлепаю его по макушке бархатным футляром. Розовые брызги летят во все стороны.
— Ром, нет! Забери это и уходи.
Вкладываю скользкое от майонеза кольцо обратно в коробочку и пытаюсь запихать ее в нагрудный карман пиджака, но Рома яростно мотает головой, мешая прицелиться.
— Ты не сказала «да»! Я никуда не уйду, Ыдчка. Не уйду, пока не услышу! Ну и где твое «да»?
Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы уже закричать, и вдруг стороны лестницы слышу угрожающе тихое:
— Тебе в рифму ответить, петух?
Слова разносятся по этажу, мгновенно порабощая меня столбняком. Тараканам и глистам остается только в панике бегать и нечленораздельно пищать, потому что я не могу пошевелиться.
В шоке смотрю, как Тимур, мрачный и злой, приближается к нам.
— Эт кто, Ыдчка? — Рома тоже наконец замечает его.
— Щас узнаешь, — ласково-ласково говорит ему Тимур и хватает бывшего за шкирку.
Раздается громкий треск пиджака, Рома придушенно булькает ртом, а Тимур как котенка отрывает от пола стокиллограмовую тушу и волочет к лифту.
— Тимур, — пищу я, шлепая босыми ногами за ними следом. — Господи, я не…
— Степ, иди домой, ноги застудишь, — выговаривает он мне, запихивая Рому внутрь кабинки. — Мы сейчас поговорим между нами мальчиками, и я вернусь.
Оторопело пялюсь, как схлопываются створки лифта.
Сердце стучит как у спринтера, в голове каша.
Закусываю нижнюю губу, сжимая в руке дурацкий бархатный футляр, от которого несет сельдью под шубой.
Рома, что ты натворил?
Обжигая холодом ступни, несусь обратно в квартиру и обуваю первые попавшиеся кроссовки. Хватаю куртку, ее накидываю, уже сбегая по лестнице.
Бегом. Бегом. Бегом.
Как могут поговорить по-мужски очень злой тренер по греко-римской борьбе и очень пьяный фитнес-тренер? Смекаете, да?
Точно не на пальцах «су-е-фа» разложат.
Святые нейромедиаторы, помогите!
Глава 51. Миротворец
Степанида
Святые нейромедиаторы, пусть эти двое просто молча пошвыряют друг в друга взгляды!
Выскакиваю из подъезда и вижу, как Рома сидит на лавочке и зажимает рукой нос.
Снег вокруг красный от крови.
— Он мне нос сломал! — гундося, жалуется бывший.
— А мог и шею, — тут же включается Тимур, явно готовый и дальше мутузить Рому.
Господи, ну почему этот КАМАЗ с тестостероном перевернулся на моей улице?
— Тимур! — шиплю на моего тренера. — Ну зачем ты так?
Он мгновенно наклоняет голову и поджимает губы.
— А как надо было, Степ? — рычит без единой буквы «эр». — Пожелать вам совет да любовь?
— Я бы сама разобралась…
— Это я уже видел, — перебивает хмуро. — Так себе из тебя миротворец.
Закипаю и булькаю.
Это типа я не могу ничего сама?
Рома громко стонет и запрокидывает голову вверх.
— Совсем ебанько, — бросает с усмешкой Тимур. — Щас крови наглотается и блевать будет.
Не проходит и секунды, как Рома резко подается вперед, и его выворачивает.
Ахнув, подскакиваю к бедолаге.
— Идычка, — гундосит он, поднимая на меня несчастный взгляд. — Больно-о-о.
И вдруг, обняв мои колени, утыкается щекой и начинает рыдать.
Испанский стыд какой-то.
— Пиздец, — глубокомысленно изрекает Тимур.
