Спокойствие в ее голосе можно разливать по цистернам и продавать в Шао-Линь.

— Эта стерва сейчас выкрутится и будет свои порядки наводить в терапии. Оно тебе надо? А у операционной и ставка выше, и нагрузка другая…

— Блин, Галь, ты все решила за меня, — возмущаюсь, кутаясь в куртку.

— Ага. Спасибо только не слышу.

— Спасибо.

Обнимаю ее крепко.

— Не ссы, Степка, с ней мы точно сработаемся. Она, вон, про нашу Олечку в секунду выкупила всё.

— Как думаешь, эта Горева — зверь, как наш Яковлев? — задумчиво спрашиваю у нее, когда возвращаемся в сестринскую.

От Максима Николаевича персонал бежит, как от огня. На то он и светило — и греет, и жжет одинаково сильно.

— Зверь, — кивает подруга. — Только другого порядка.

Вы готовы, мои бандитки?

Степанида

— А мы будем стр-р-роить шаваш? — первым делом спрашивает у меня Оливия, выскакивая за дверь группы.

— Будем! — торжественно киваю и здороваюсь с воспитательницей.

— А зефифки жар-р-рить будем?

— Обязательно.

— И мувтики смотр-р-реть? — продолжает допытываться, снимая сандалики.

— Конечно, я же обещала, — произношу с улыбкой.

Малышка едва не подпрыгивает до потолка от радости.

— Увр-р-р-а! — Хлопает в ладоши. — Бабувя, мы будем жить в шаваше, жавить зефифный шашвык и смотр-р-реть мувтики!

Смеемся и переглядываемся с Серафимой Андреевной.

Тимур очень похож на свою маму. Особенно, лукавым прищуром зеленых глаз.

— Давай собираться, егоза, — ласково журит она внучку.

Последнюю неделю мы с ней вместе забираем Оливию из садика. И у этого есть несколько причин.

Первая, самая банальная, просто потому что мне никто бы не позволил самой забрать чужого ребенка. Пусть и Оливия стала мне также дорога, как если бы была моей плотью и кровью.

Маленькую непоседу невозможно не любить. Как и Лерочку. Как и Тимура.

Беркуты надежно свили большое гнездо в моем сердце и всей стаей поселились там.

Вторая, тревожная, потому что неделю назад у Серафимы Андреевны едва не случился инфаркт, когда у калитки им наперерез бросилась бывшая жена Тимура.

Невменяемая, эта женщина что-то кричала и пыталась вырвать из рук перепуганной бабушки Оливию. Помог вовремя подоспевший охранник.

Не представляю, какой стресс испытала Серафима Андреевна, но она до сих пор с негодованием вспоминает эту стычку.

Хуже всех было Оливии.

Девочка плакала всю дорогу домой. И даже ночью всхлипывала, вздрагивая во сне.

Я точно знаю — я до утра просидела у ее постели и держала ее за маленькую ручку, костеря на все лады бывшую жену Тимура.

Разве так можно поступать со своими детьми? Они что, игрушки? Захотела — избавилась, захотела — вернула.

Чертова эгоистка, которой наплевать на их чувства — вот кто она.

И если я еще поначалу пыталась сочувствовать Марине, то теперь она вызывает у меня приступы неконтролируемой ярости.

Галя же просто назвала ее «ебанутой пиздой» и посоветовала в следующий раз воспользоваться перцовым баллончиком.

Я против насилия, но баллончик теперь таскаю с собой. Пусть эта припадочная держится от нас подальше, а лучше ждет суда.

Помогаю Оливии застегнуть теплый комбинезон и поправляю шапочку с забавными кошачьими ушками.

Вместе мы прощаемся с детками из группы и воспитательницей и выходим во двор.

Февраль принес с собой метели и тонны снега. Его выпало столько, что город стал похож на огромный снежный лабиринт. Коммунальщики не справляются, люди костерят всё и вся, откапывая машины из-под метрового слоя снега.

Тимур относится к буйству стихии с философским пофигизмом. Он каждый день чистит двор и наши машины, шутя, что еще немного, и Камчатка окажется совсем рядом.

Забираем с секции Леру и всей дружной компанией едем к нам домой.

Меня невероятно греет это «нам». Потому что я действительно ощущаю, что это место стало за какие-то две недели моим домом.

Серафима Андреевна по привычке беспокоится, что будет нам мешать, но я с улыбкой ее успокаиваю:

— Глупости какие! Вы мне вчера обещали, что покажете, как готовить вашу фирменную кулебяку с вишней.

— Так я и по телефону могу, Степочка.

— Не-е-ет, — качаю головой, переглядываясь с Лерой. — Моя бабуля всегда говорит: «Мучка-то та же, а ручки другие». Так что без вас у меня все шансы спалить всё до углей.

— Ага, как папа рульку! — радостно палит всю контору Оливия.

Мы хохочем, пока я рассказываю этот случай.

Поток машин из города редеет, и мы благополучно добираемся до поселка.

Сворачивая на нашу улицу, краем глаза ловлю в зеркале заднего вида серый седан, который всю дорогу держался у нас на хвосте.

На секунду ловлю в сердце тревогу, но автомобиль, вильнув в сторону, обгоняет меня и проезжает дальше.

Выдыхаю, разжимая пальцы, которыми слишком сильно сжала руль.

«Наверняка, кто-то из соседей, а ты уже белую горячку порешь, Степ», — журят меня тараканы. — «Давай это, мать, без паранойи».

Послушно киваю своим мыслям.

Нужно выкинуть всё ненужное из головы.

Вместе с девочками и мамой Тимура занимаемся домашними делами. Возимся на кухне, играем, смотрим классный мультик и задорно подпеваем: «Отпусти и забудь…»

— Ой, а сахара-то почти на дне! — сокрушается Серафима Андреевна.

— Сбегаю сейчас в магазин, — успокаиваю ее и иду собираться.

— А можно я с тобой? — просится тут же Оливия.

— Конечно.

Мы покупаем всё необходимое и идем обратно домой. Снег снова валит крупными хлопьями, обещая с утра жаркий фитнес всем автомобилистам нашего поселка.

Оливия ловит снежинки языком, и я, поддавшись ее настроению, тоже повторяю.

Нам весело и легко.

— Догоняй! — кричит она мне, когда до дома остается всего-то пара десятков метром.

Оливия, хохоча, срывается вперед.

С улыбкой смотрю на нее, но заслышав сзади рокот мотора, окликаю:

— Оливия! Машина, осторожно!

Здесь, в поселке, не гоняют. Но все-таки стоит всегда быть начеку.

Малышка останавливается и ждет меня.

Серый седан проносится мимо, но, поравнявшись с девочкой, вдруг останавливается.

Я еще не понимаю, что происходит, но мое сердце вдруг проваливается куда-то в пятки. Потому что задняя дверь машины открывается, наружу выскакивает грузная фигура со знакомым красным кандибобером на голове.

Женщина хватает Оливию и запихивает в салон.

— Степа! — визжит она.

— Нет! — С меня слетает оцепенение, ноги гудят, а я несусь стрелой к машине. — Стойте! Нет! Нет!

Я лишь успеваю мазнуть пальцами по багажнику, как машина с визгом срывается вперед.

С размаху падаю в снег, ударяясь лицом об лед. Глохну и слепну от шока. Губа мгновенно лопается, и на грязный протектор от шины капает алая кровь.

Плевать.

Поднимаюсь и бегу вслед за машиной. Но она уже слишком далеко.

Подскользнувшись, снова падаю на колени. Но боли больше не чувствую.

Она сосредоточена вся до капли в сердце, которое сейчас разрывается на куски.

В бессильном отчаянии я кричу и бью ладонями снег.

Господи! Они украли ребенка!

Средь бела дня! Рядом с домом! На моих глазах!

В голове противный звон. И только два вопроса: «Что мне делать? И что я скажу Тимуру?»

Степанида

Тимур.

Меня будто обухом по голове ударяет.

Я должна ему обо всем рассказать. Немедленно. Сейчас же!

Окоченевшие пальцы не сразу справляются с блокировкой экрана.

Кровь из разбитой губы пачкает сенсор, и я резким движением стираю ее.

Черт.

Злюсь, едва не рыча от бессилия и осознания, что каждая секунда на вес золота.

Тимур берет трубку не сразу, и я успеваю запаниковать, когда в динамике раздается его спокойный голос:

— Привет.