Не каждый день видишь, как огромный хищник нападает на человека.

— Не опаснее стафа или питбуля, — Михаил хмыкает в бороду и пожимает широкими плечами. — Я щенком его подобрал. То ли мамка бросила, то ли мамку того…

Морщится.

Вздыхаю, прекрасно понимая недосказанное. Да, страшнее человека зверя нет.

— В общем, третий год он у меня.

Федя, будто почувствовав, что речь идет о нем, не спеша подходит к нам.

Я вижу, как дрожат его ноздри, когда он принюхивается.

— Свои, — спокойно произносит Михаил. — Погладь, если хочешь. Он с виду грозный волчара, а внутри так — дурилка лабрадорная.

Я опасливо тяну руку, но Федя сам уже подставляет лобастую башку. Шерсть у него густая и очень жесткая. И пахнет на удивление бананом.

— Купаю его специальным шампунем, чтоб вонял поменьше, — поясняет Михаил. — Уши только не тяни, прикус-то у него всё равно волчий.

Федя громко фыркает, мол, чего зря человечку пугаешь, добрый я и пушистый.

С этим сложно поспорить. Мех у Феди побогаче моего песца из полиэстра.

Тимур подходит к нам. Мужчины обмениваются рукопожатиями и взаимными подколами.

— Напугалась? — приобнимает меня за плечи Тимур.

— Спрашиваешь? — фыркаю в ответ, греясь в его объятиях. — Я уже в голове перебирала случаи, когда пациенты с декапитацией доживали до стола хирургов.

— Врач? — поднимает брови Михаил, внимательно оглядывая меня своими голубыми, как небо, глазами.

— Медсестра, — сухо отзываюсь, привычно ожидая увидеть на его лице разочарование.

Моя мама так и не простила мне, что я не стала врачом. По ее мнению медсестра — это просто обслуживающий персонал.

— Уважаю, Степа, — рокочет Михаил и склоняет голову. — Труд у тебя не из легких. А с виду такая птичка-невеличка…

Ага. Синичка-неврастеничка. Мне впору всандалить себе укольчик узбагоительного.

— … и в лапы такого Беркута угодила, — со смешком заканчивает Михаил.

— Свое не упустим, — Тимур сжимает руки сильнее, будто заявляя на меня свои права.

Щекам становится жарко, а внутри разгорается жуть какое приятное чувство принадлежности этому мужчине.

Нет, Степа, тебе не укол надо. А клизму!

Это снова мои таракашечки бунт устраивают.

— Пойдемте в дом, пироги стынут, — зовет нас Михаил.

У меня едва челюсть не падает в снег.

Это что за альтернативная реальность, и как меня сюда занесло?

Настоящие мужчины, банановые волки и пироги.

Вызывайте санитаров!

Девчонки в компании Михаила и Феди уносятся вперед.

— Он еще и на машинке вышивать может? — тихо уточняю у Тимура, вспоминая фразу кота из советского мультфильма.

— Не, обычно, три шкуры сдирает с браконьеров и жопой в муравейник сажает, — кривит он губы в усмешке. — Егерь он. Но, пиздец, какой талантливый.

Тимур

— И где такие Синички водятся, а, командир? — со смешком подъебывает меня Миха.

— Где нашел, там таких больше не нету, — ворчливо отзываюсь и бросаю на бывшего сослуживца предостерегающий взгляд.

Миха смотрит в ответ — ну чисто агнец невинный. Ага, агнец.

Это только с виду он безобидный валенок, но когда его интересы кто-то хочет нагнуть раком, рвет зубами. Не зря в нашей группе его позывной был Берсерк.

Жаль комиссовался.

— Да расслабься ты. — Он слегонца пихает меня в плечо. — Завидую просто. Весело у тебя теперь.

— Ага. Не соскучишься, — киваю и вовремя переворачиваю решетку с мясом, пока то не начало сердито шкворчать и гореть. — Сам-то чего всё бобылем ходишь? Найди бабу хорошую.

— Да как-то свыкся, что один.

Миха подпирает плечом кирпичную стенку мангала. Почесав бороду, вздыхает:

— Найди… Это ж надо рожу свою в порядок приводить, цветы-кино-домино. А потом выслушивать утром, как орал ночью, а она чуть со страха не обосралась? — Кривит губы и картинно разводит руками. — Ебанутых нету.

Пристально смотрю на друга, не желая развивать тему его кошмаров. У каждого они свои.

Когда-то именно Миха вынес меня на плечах из-под обстрела. Гребаный берсерк. Сорок кэмэ пер по предгорью с террористами на хвосте. И ведь дотащил до точки сброса, сволочь везучая. Ему тогда Героя дали. И еще троим нашим — посмертно. И это навсегда останется в памяти.

— Так и признайся, что ссышь, — как могу перевожу тему. — Залетит вот к тебе домой какая шальная пуля, не отвертишься потом.

И я в красках рассказываю о своем знакомстве со Степой.

— Чума, а не девка, — ржет в бороду Миха. — На свадьбу не забудь позвать, командир. А я, пожалуй, дверь входную заколочу.

— Ну-ну! Ты б лучше окна заколачивал.

Стоим ржем.

— Че там орлы твои?

Сняв партию шашлыка, Миха прячет ароматное мясо в металлическую миску под крышку.

— Стараются, — хмыкаю.

— И даже не косячат? — Он вскидывает в удивлении брови.

— Да всяко бывает. И пиздов профилактических получают. Но отряд слаженный, работают на совесть.

— Это что за нотки в голосе, Беркут? — беззлобно охает Миха. — Ты заговорил как батя. Сопли им там не утираешь часом?

Ну, по сути, спецназ — это не просто работа и коллеги.

Это образ жизни. Одинаковые ценности, идеология. Семья с большой буквы, где все братья и каждый из них — щит и поддержка.

Спецназ — это стена. Когда стоишь с соотрядниками плечом к плечу, опустив забрало, готовый раздать пиздов всей нечисти, кто срать хотел на законы людские и божьи. Когда до последнего — за правое дело, потому что раз выбрав сторону добра, уже ее не меняешь.

— А кто ж они мне, как не дети? — выдыхаю. — Батькой за глаза ведь, черти, называют.

— Полкан как?

— Да нормально. Мишурится тут перед приездом высокого начальства. Смотры, почитай, каждый день. Загонял пацанов. У меня даже Романов в командировку напросился.

Миха присвыстывает.

— Ну этот-то знатный долбоеб.

— Обтесался уже, яйца опустились, — хмыкаю, вспоминая старую папкину поговорку. — Капитанские звезды на погоны привесил. Правда новенького летеху задирает, но сами пускай разбираются.

— Ну ты уж ремня для них не жалей, майор. Баню пойду проверю, веников припас тебе дубовых.

Миха оставляет меня одного.

Повернув голову, нахожу взглядом своих.

Надо же, Беркут, как легко об этом думать. Что Степанида уже не чужая деваха с тараканами в голове, а своя.

Близкая. Родная.

Раньше эти эпитеты были только для дочек. Потому что семья.

А сейчас вот подумал, и никакого отторжения в башке.

Эта притягательная Снегурочка, сама того не подозревая, вонзилась мне в сердце и яйца такой занозой, что не вытащить.

Степа вместе с моими бандитками лепит снеговика. Румяная, счастливая, в объемном зимнем комбинезоне похожая на зефирку. Со смешком она подхватывает Оливию и кружит на месте. Визги, крики. Федька крутится тут же, размахивая хвостом-поленом.

На сердце как-то теплеет от этой картины.

Будто наконец-то встал на место пазл, которого так не хватало.

А надо ли вытаскивать эту занозу? Может, пора и остепениться, а, Беркут?

Ты ж поплыл уже как пацан сопливый.

И девчонки твои выступают единым фронтом. И на этот раз не против, а — за.

Нравится им Степка. И мне, пиздец, как нравится.

А знаете, почему?

Потому что от моей Снегурки фонит такой искренностью, что заподозрить ее в наигранности или холодном расчете — расписаться, что ты полный распиздяй.

— Папочка, у меня есть секветик! — Оливка влетает ко мне в объятия.

Прижимаю свое сокровище, а за грудиной всё сжимается от папских чувств. Как бы ни было сложно в моменте, дети — это наше всё.

— Что там за секрет такой? — подбрасываю ее легонько, в ответ Олик заливисто хохочет, но тут же грозит мне пальчиком:

— На уфко скавжу. Товко никому!

Киваю. Само собой!

— Давай Степу насовсем себе забевем? — тихо шепчет.

И мотор мой троить сразу начинает.