— В полном, — отвечаю, обшаривая шкафчик. — Русь, сходи в аптеку, купи мне прокладки.

— Кайфоломка, — ворчит и тяжело вздыхает. — Какие?

Как же я благодарна Руслану, что вытащил на рыбалку! Иван со Стасей, больше никого. Тишина, треск костра — мне этого не хватало. Мы сидим у входа в палатку, смотрим, как звёзды отражаются в воде. Кладу голову на его плечо, счастливо выдыхаю. Хоть на время забыть обо всём, отпустить, раствориться в моменте…

Утром над водой стелется туман. Руслан ещё спит, я выхожу, останавливаюсь у кромки воды, плотнее запахиваю плед на груди. Зевая, из своей палатки выбирается Иван.

— Не помешаю? — спрашивает, подходя.

— Ты чего так рано встал?

— Так рыбалка ждать не будет, — ухмыляется, глядя на реку. — Сейчас удочки поставлю, на завтрак ухи сварим. А Рус, я смотрю, не рыбак. Или ты его за ночь умотала?

Не было у нас ничего, но посвящать в подробности посторонних не собираюсь. А вот Руслан, кажется, обсуждал, и не раз.

— Он очень за тебя переживает, — говорит Иван серьёзно.

— Я в порядке, — начинаю раздражаться. Только успокоилась, зачем об этом говорить?

— Вижу. — Иван не стремится развивать тему, отходит за удочками.

Умотала за ночь… После тех поцелуев в коридоре мы просто спали в обнимку, но кажется, я уже готова сделать шаг навстречу.

Возвращаемся под вечер, пропахшие костром, приятно уставшие. После душа забираемся в постель, рассматриваем фотографии, смеёмся, вспоминая, как Руслан поймал щуку и она хлестнула по щеке хвостом.

— А я так хотел загадать желание, — сокрушённо вздыхает он.

— И что бы ты загадал? — спрашиваю, глядя на него.

— Тебя. Свою жену обратно.

Взгляды пересекаются, телефон падает на одеяло. Руслан осторожно касается щеки, гладит костяшками, смотрит на губы.

— Я хочу тебя, Диан. Не отталкивай меня, прошу.

Не собираюсь. Отдаюсь в его руки, расслабляюсь, отпускаю себя. Мы раздеваемся неторопливо, постепенно разгораясь, целуемся, гладим, обнимаем одновременно.

— Люблю тебя, — шепчет Руслан, ведя ладонью по животу. — Так сильно тебя люблю…

Он касается шрама, и меня как будто ледяной водой окатывают. Пытаюсь отвлечься под нежными движениями его пальцев внутри, и не могу. Хочется сжаться, оттолкнуть. Нелепая, загнанная в угол обида появляется некстати, всё, в чём варилась неделями, невысказанное, вырывается наружу.

— Стой, — упираюсь в его плечо. — Остановись, я не хочу.

— М? — Руслан поднимает голову, хмурится.

— Я не хочу, — повторяю твёрдо.

— Почему? Больно? Что-то не так?

— Не могу! Я не могу, не сейчас! У тебя так просто всё получается — двигаться вперёд! А я не могу!

Веду себя, как истеричка, знаю, но не могу взять себя в руки и остановиться. Сажусь, притягиваю одеяло к груди, смотрю на него, растерянного.

— Я пытаюсь тебя простить, — говорю горько. — Но не могу.

— Простить? За что? — он тоже садится. — В чём я виноват?

— Во всём! Если бы не ты, не твоя служба, не это ранение!.. Ты виноват в том, что мы потеряли Елисея!

Всё. Я это сказала. Озвучила вслух и почувствовала, как резко отпустило. Слова прозвучали и оказались лишёнными смысла, потому что именно сейчас, глядя на него, я поняла, что ничьей вины в смерти сына нет.

— Ясно, — цедит Руслан, опускает ноги на пол, берёт штаны с пола. — Спасибо, что нашла в себе силы это произнести.

— Русь, я… — тянусь к нему. Надо объяснить то, что внутри. С самого начала нельзя было держать всё в себе.

— Ничего, — он ведёт плечом, сбрасывая мою руку. Не оборачиваясь, одевается, встаёт. — Я лягу на диване.

Каменное молчание между нами продолжается несколько дней. Он приходит поздно, а встаёт рано, хотя спит в одной постели со мной. Подбираю слова, чтобы поговорить, теперь точно знаю — всё решаемо, не могу потерять ещё и Руслана. Какой эгоисткой была, не передать словами! Теперь вина сжирает меня, от стыда некуда себя деть. Решаюсь на разговор в пятницу, перед выходными, но засыпаю, не дождавшись мужа. А утром понимаю, что он не ночевал дома.

Глава 7

Руслан

Нашего сына больше нет. Слёзы собираются в глазах каждый раз, когда думаю, что пережила Диана. Как она вообще смогла это пережить. Для меня ребёнок был более абстрактной величиной, а она — мама, растившая в себе новую жизнь. Не могу представить, как она до сих пор держится. Замкнулась в себе, ни о чём не говорит, но я ведь вижу, как ей плохо! Если бы мог забрать хоть часть этой боли… Мы были на кладбище. Для крохотного холмика слишком большая могила. Я ведь даже не видел его, не держал на руках. Смотрю, как Диана комкает в руке платок, и не нахожу слов, чтобы поддержать.

Работа отвлекает, а домой возвращаюсь, как в склеп. На все попытки вытащить Диану из дома, сменить обстановку, она отвечает равнодушным пожатием плеч. Терплю её замкнутость, понимая, — ей тяжелее, чем мне. Каждый раз, когда хочу обнять, разговорить, она только сильнее закрывается. Как сильно мне её не хватает!

Новые дела наваливаются, старое расследование буксует, до сих пор неясно, кто сдал наш план захвата. Часами ломаю над этим голову, пока Диана спит. Стена между нами ощутима, всё чаще чувствую себя лишним. Её взгляд постоянно направлен внутрь, потухший, застывший.

— Не хочешь сгонять на рыбалку? — спрашивает Иван в разгар рабочего дня. Мы в кабинете одни, стажёры поехали на вызов.

— Что, прямо сейчас? — усмехаюсь, с наслаждением отрываюсь от возни с бумажками. Шея затекла, перед глазами прыгают буквы.

— Я бы сбежал, но, боюсь, начальство не оценит. На выходные. Мы со Стасей, ты с Дианой.

Вздыхаю. Если бы она согласилась… Тру виски, в них начинает пульсировать.

— Она до сих пор молчит?

— Мгм, — мычу, не открывая глаза. Не то, чтобы хотел делиться, но сложно держать всё в себе. Даже напиваться, чтобы выговориться, не пришлось — он спросил, я начал и не смог остановиться, пока не выплеснул растерянность и страх за наше будущее.

— У Стаси был выкидыш, — внезапно говорит Иван. Смотрю на него сквозь пальцы.

— Давно, когда только поженились. Два раза подряд.

— И как вы справились?

— Как-как: булки сжали и вперёд, рысью на ЭКО. Не прижилось. Стася тогда разбитая была, смотрел на неё, и руки опускались. До ЗАГСа почти дошли, ругались постоянно. А потом сели, поговорили, решили ещё раз попробовать. Знаешь, — он трёт переносицу, — я к тому времени так от всего устал, что просто махнул рукой. Хочет ребёнка? Усыновим, если сами не можем. В общем, расслабились мы, и вот, двое пацанов за раз получилось. Диана у тебя сильная, справится. Бабы вообще существа живучие: там, где мы ноем, они стискивают зубы и прут напролом.

Я тоже должен стиснуть зубы и вытащить Диану из затянувшейся депрессии. Хочется сказать, что не она первая и не она последняя, но это будет слишком жестоко. Только терпение, нежность и готовность быть рядом в любое время.

Не верю своим ушам, когда она соглашается! Глаза снова горят, улыбка на любимом лице — сам на подъёме от её хорошего настроения. И пусть наш секс снова откладывается, потерплю, главное, что лёд тронулся.

А потом она меня уничтожила.

Несколько слов, жестоких, горьких, швырнула в лицо, не думая. Точнее, думала, всё это время винила меня, поэтому отдалялась. Наконец понял причину её молчания, холодности. Ненавидит, но за что? Что пулю словил? Что выжил, а наш сын — нет⁈ Это невозможно переварить. Домой возвращаться не хочется — видеть её не могу, в глаза смотреть. Слова постоянно звучат в голове, встряхнуть бы её за плечи, спросить: за что ты так со мной⁈

Мы оба ждали малыша, мне тоже больно, что его больше нет с нами, но я, мать твою, нашёл в себе силы двигаться дальше, а она утопила себя в обиде. На кого⁈ Нашла виноватого, и рада. Не понимает, что тут никто не виноват? Это случайность, ужасная, фатальная, но такое бывает. Почему, вместо того, чтобы поддерживать друг друга, Диана предпочла закрыться? Наверное, если бы не любил, было бы легче, но ведь люблю, до сих пор люблю, ничего не изменилось даже после её слов.