Барсикустроился .

В комнате наступила тишина.

В моей семье восемь килограммов Барсика на коленях у незнакомого мужчины в первый визит — это эквивалентно тому, что Папа Римский лично выдал тебе аттестат о том, что ты святой. Барсик за двенадцать с хвостиком лет в нашей жизни ни разу — ни разу — не залез ни к одному гостю на колени. Барсик принципиально не любил гостей. Барсик принципиально не любил мужчин. Барсик любил папу, меня, и иногда маму, если она вкусно пахла рыбой.

Барсик. На коленях. У Артёма.

Папа отпил коньяк.

Папа посмотрел на маму.

Папа очень спокойно сказал:

— Татьяна. Барсик одобрил. У меня вопросов больше нет.

— Саша, у меня тоже.

— Полина.

— Да, пап?

— Это твой будущий муж.

Я уронила вилку.

Артём не уронил коньяк (он держался лучше меня).

Артём очень спокойно посмотрел на папу с интересом.

— Артём, я не тороплюсь. Это я констатирую. У меня кот не ошибается. Иди в кабинет.

— Сейчас?

— Сейчас. У нас разговор. На три минуты. Барсик не возражает — Барсик с тобой.

Артём пошёл в кабинет с Барсиком на руках.

Барсик не слез. Барсик решил, что сегодня Артём — его проводник по этому дому.

Папа закрыл за ними дверь.

Я в эту секунду стояла в коридоре, и мама очень тихо положила свою руку мне на плечо.

— Полинушка.

— Да.

— Не подслушивай.

— Мама, я ничего…

— Милая, ты моя дочь. У меня тоже не всегда получается отойти от двери. Это семейное.

Я очень спокойно отошла на полтора метра от двери.

Это было моё максимальное усилие.

Артём вышел из кабинета через двенадцать минут.

Не через три, как папа обещал. Через двенадцать. С Барсиком на руках. С другим лицом.

Не сломанным. Не подавленным.Другим . Как у человека, который только что услышал одно или два конкретных предложения, и эти предложения у него останутся на всю жизнь.

Папа вышел следом, в той же тренировочной паре, с тем же лицом, что и пять минут назад.

— Татьяна. Мы возвращаемся к столу. Артёму нужен ещё кусок мяса. Он голодный.

Мама принесла ещё кусок мяса.

Мама подложила его Артёму на тарелку. Артём в эту минуту смотрел на маму с тем же выражением, с которым он позже будет смотреть на меня — как будто впервые в жизни видит, что значит, когда тебя обкармливают из любви.

— Артём, ну, ещё кусочек. Ты совсем худой.

— Татьяна Михайловна, я ем шестую…

— Артём. У нас не считают.

— Принято, Татьяна Михайловна.

Из дома мы выезжали в одиннадцать вечера.

Папа обнял Артёма второй раз. На этот раз крепче, чем в первый. Мама дала с собой два пакета еды. Антон пожал Артёму руку и сказал «брат». Барсик у двери очень требовательно мяукнул — это, на его мерках, означало «Ты принят».

Мы сели в машину.

Я смотрела на Артёма.

— Артём.

— Полина.

— Что папа сказал тебе в кабинете?

Артём смотрел на дорогу и впервые за этот вечер выглядел задумчивым.

— Три фразы.

— Какие.

— Первая: «Я тебя проверил перед твоим приездом. У меня к тебе нет ни одного делового вопроса. Ты чистый. Это большая редкость в нашей среде.»

— Вторая?

— «Если ты её обидишь — я тебя не буду искать. Я с тобой перестану здороваться. У моих знакомых это работает сильнее любых угроз. Ты в нашей среде через два месяца будешь чувствовать, что у тебя сначала отвалился слух, потом зрение, потом ноги. Мы —Светловы, и мы так выражаем своё мнение.»

— Третья?

Артём посмотрел на меня.

— Полина. Третью я тебе не скажу. Это моё с твоим папой. — Артём очень коротко улыбнулся. — Скажу одно: после неё я к нему стал относиться так, как раньше относился только к одному человеку — к Игорю Корсакову. А я Игоря Корсакова двенадцать лет знаю.

— Артём.

— Не скажу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала: Артём за три часа в моей семьевырос в моих глазах ещё. Не потому что он понравился папе. Не потому что Барсик его одобрил. А потому что у него с моим папой за двенадцать минут в кабинете появился свой кусок жизни, к которому я не имела доступа.

Это, я подумала, и есть взрослые отношения.

Я очень спокойно положила руку на его руку, которая лежала на рычаге передачи.

Артём не убрал.

Мы поехали в Москву.

Через неделю у нас была вторая встреча. С его матерью.

Я уже знала, это будет совершенно другая история.

Глава 20. Артём. Не повтори ошибку отца. И ещё — мы знаем источник

Через неделю после шашлыка у Светловых я повёз Полину к матери.

Я был напряжён.

Я не нервничал. Я в жизни не нервничаю — у меня плохо с этой эмоцией. Я былсосредоточен . Так, как сосредотачивается человек перед важной встречей с человеком, который видит насквозь, но не комментирует.

Моя мать. Полина. Маленькая квартира на Соколе. Воскресенье, четыре часа дня. Я в машине проигрывал в голове три сценария разговора, и все три у меня не сошлись.

Полина в машине молчала.

Полина впервые в моей жизни молчалапрофессионально . Не как обычно — не из злости и не из дум. Она просто понимала, что мне сейчас лучше дать тишину.

Я ей за это в эту секунду былочень благодарен.

Мать открыла дверь.

Маленькая. В свитере. С очками на цепочке. С запахом сырников из кухни.

Она посмотрела на Полину.

Пять секунд . Я считал. У меня в эти пять секунд внутри был обвал, по нарастающей. Я в принципе не доверяю чужим решениям относительно моей жизни. Решение матери — единственное чужое решение, к которому я в эту секунду был не безразличен.

На шестой секунде мать кивнула.

На седьмой улыбнулась.

Я хочу пояснить, что значит «улыбнулась» в случае моей матери.

Моя мать в принципе улыбается часто. Соседям, мне, кассирше в магазине, бариста в кофейне у её дома. Это её базовая социальная мимика, и я её знаю наизусть.

В эту секунду на седьмой секунде после открытия двери — мать улыбнуласьпо-другому .

Я её такую улыбку видел в моей жизни, может быть, два раза. Один — когда я в десять лет принёс пятёрку из музыкальной школы за пьесу, которую разучивал четыре месяца. Второй — когда я в двадцать четыре пришёл к ней с ключами от её первой нормальной квартиры.

Это была улыбка человека, которому в эту секунду внутри что-то очень важноевстало на место .

— Полина. Я Елена Сергеевна. Можно Елена. Заходите. Сырники готовы.

— Елена Сергеевна, очень приятно. Я букет принесла.

— Полиночка, спасибо. Иди мой руки. Артёмушка, ты тоже.

Я хочу зафиксировать одну деталь.

«Полиночка » моя мать сказаласразу . Без подготовки. Без подстройки. Это, в системе моей матери, эквивалентно официальному принятию в семью.

Полина не заметила.

Я заметил.

У меня в этот момент в горле что-то сжалось.

Мы пили чай.

Мать рассказала Полине про мою школьную фотографию (Полина увидела её на полке — я в восемь лет, в пионерском галстуке, с озадаченным лицом). Полина рассказала матери про Барсика. Мать рассказала Полине про сырники (рецепт от моей бабушки, который мать слегка изменила в восемьдесят девятом, потому что бабушки тогда уже не было).

Я в этом разговоре участвовал минимально.

Я смотрел.

Я смотрел, как моя мать смотрит на Полину. Я смотрел, как Полина смотрит на мою мать. Я смотрел, как они смеются над какой-то историей про моё детство, которую я уже сорок раз слышал, но которая на Полину в эту секунду оказывала эффект ровно такой, на который рассчитывала мать.

Через двадцать минут Полина встала.

— Елена Сергеевна, можно мне на минуту… в ванную?

— Конечно, Полиночка. По коридору налево.