Полина ушла.

Я не знал, что Полина в этот момент специально вышла. Я подозреваю, что Полина очень хорошо знала, что нам с матерью нужно три минуты одни. Она ушла, чтобы их нам дать.

Полина — хорошая девочка.

У моей матери была дочь её мечты.

Мать закрыла за Полиной дверь ванной.

Мать вернулась в гостиную. Села напротив меня. Молча налила мне ещё чая.

Я ждал.

Мать сказала очень тихо, очень спокойно, без всякой подготовки:

— Родной.

— Да, мам.

— Не повтори ошибку отца.

Я молчал.

Я хочу пояснить.

Мой отец ушёл от моей матери, когда мне было двенадцать. Не из-за другой женщины — это было быобычной ошибкой. Мой отец ушёл, потому что испугался. У моей матери в тот год заболела её мать (моя бабушка). Болезнь тяжёлая, долгая, рак. Мать просила отца переехать к нам ближе к её матери, помогать. Отец отказался. У моего отца было хорошее объяснение: работа, расстояние, обстоятельства. Я в двенадцать лет понимал, что это объяснение не работает. Мать в тридцать четыре поняла то же самое. Бабушка через год умерла. Отец через несколько месяцев ушёл.

Это была его ошибка. Не уйти, когда устал. Не уйти, когда разлюбил. Уйти, когдастало страшно .

Я смотрел на мать.

— Мам. Я не уйду.

— Артёмушка, я тебе верю.

— Но?

— Но я хочу, чтобы ты услышал. Один раз. От меня. Чтобы потом, через десять лет, когда у тебя в жизни случится сложное — а оно случится, такая у нас жизнь — ты вспомнил мой голос, не свой. Ты услышал меня.Не уйди, когда станет страшно .

— Я слышу, мама.

— И ещё одно, Артёмушка.

— Да?

— Я её люблю.

Я моргнул.

— Мам, ты её знаешь сорок минут.

— Артёмушка, я её знаю с первой секунды. Я столько лет ждала, чтобы посмотреть, кого ты ко мне приведёшь. Я её принимаю. И я её уже люблю. Через год я её буду любить как родную дочь. Привыкай.

Я смотрел на свою маленькую мать в свитере с пучком, с очками на цепочке, у этого её стола, на котором в восемьдесят девятом моя бабушка ещё резала яблоки для сырников.

Я в эту секунду понял — впервые за тридцать два года — одну простую вещь.

Моя матьзнала про меня всё. И моё закрытое детство. И мою стройку. И моих женщин. И мою кашемировую защитную оболочку, в которой я двадцать лет жил. Она всё знала. Она просто молчала и ждала, когда у меня дойдёт до момента, когда мне понадобится её мать-функция.

Сегодня дошло.

Полина вернулась.

Полина увидела наши лица. Полина — она умная — ничего не спросила.

Мать налила ей ещё чая.

Мы посидели ещё двадцать минут. Мать показала Полине свой балкон — у неё там в горшках росли травы (мать любит готовить с травами).

В шесть мы уехали.

В машине Полина очень спокойно сказала:

— Что мама тебе сказала, пока я была в ванной?

Я посмотрел на неё.

— Мать тебя одобрила.

— Я знаю.

— Я этого всю жизнь...

— Я знаю, Артём.

Полина не убирала руку с моей руки на рычаге передачи всю дорогу до Москвы.

Прошло две недели.

За эти две недели у нас в холдинге все было нормально. Я работал. Полина работала. Соня нашла ещё одну ошибку, которую мои люди три недели не могли найти (этот наш юный гений аналитики в этот четверг получила вторую премию за квартал). Кирилл два раза подходил к Полине спрашивать про Еву. Полина два раза ему отказывала. Игорь молчал — классика.

В четверг в пять вечера Игорь зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. Это впервые. Игорь обычно стучит. Сегодня Игорь не постучал. Это, по нашей с ним системе, означало одно:что-то срочное .

— Артём.

— Игорь.

— Сегодня в три часа дня в кабинет Полины пришёл человек. Назвался хедхантером. Представил предложение.

— И?

— Полина отказалась. Без объяснений. Я узнал через час, потому что человек уходил из офиса с лицом, на котором было написано «меня послали». У меня сработал инстинкт.

— Что за предложение.

— Полина мне об этом не докладывала. Я узнал через анализ камер и через короткий разговор с её менеджером Димой, который сегодня случайно проходил мимо её кабинета и видел кусок разговора. Условия: переход в другую компанию, должность вице-президента, зарплата в три раза выше. От такого предложенияне отказываются . Полина отказалась за две минуты, без вопросов, без обсуждения. Я считаю, что она поняла, что предложение не настоящее.

Я очень спокойно встал из-за стола.

Я очень спокойно подошёл к окну.

Я очень спокойно сказал:

— Игорь. Кто за этим…

— Это я как раз тебе пришёл сказать.

Игорь сел в кресло.

Игорь открыл свой ноутбук. Игорь повернул его ко мне.

На экране фотография. На фотографии мужчина лет тридцати четырёх, в дорогом костюме, со светлыми волосами, с лицом человека, который десять лет жил с обидой и держал её внутри как капитал.

Я узнал.

— Глеб.

— Сторожев. Тот самый.

— Игорь, как ты его связал с хедхантером.

— Артём, я работаю. Я связал. У нас на руках цепочка из четырёх человек — хедхантер, его контора, посредник, и Сторожев. Сторожев платит. Я узнал это сегодня в три тридцать пять. Я тебе говорю в пять. Промежуточные часы — я думал, как тебе это представить.

— Зачем ему Полина?

— Полина три года назад в Берлине разработала один алгоритм для финтех-проекта. Этот алгоритм — она в нашей с тобой компании сейчас развивает. Этот алгоритм, по моим оценкам и по оценке двух экспертов, к которым я обратился, стоит очень больших денег. Сторожев, я думаю, хочет до этого алгоритма добраться. Он не может через нас — он у нас в чёрном списке. Он может через Полину — если он её перекупит. Полина отказалась. Сторожев не сдастся.

Я смотрел в окно.

На улице — ноябрь, серый, мокрый, обычный. В голове — холод.

У меня в голове в эту секунду был холодный, ровный, расчётный, известный мне холод. Это был холод, в котором я обычно принимал серьёзные решения. Я его двенадцать лет тренировал. Я его очень хорошо знал.

Сегодня в этом холоде была одна новая нота.

Это былаярость . Очень контролируемая. Очень спокойная.

Это была ярость защитника.

Я раньше у себя такой ярости не видел.

Кирилл зашёл через десять минут.

Игорь, я думаю, послал ему короткое сообщение. У нас с Игорем и Кириллом за двенадцать лет совместной работы выработалась система, в которой одно слово в чате — и через десять минут второй из нас в твоём кабинете.

Кирилл сегодня, что меня удивило, не пошутил.

Кирилл сел рядом с Игорем.

Кирилл посмотрел на ноутбук с фотографией Сторожева.

Кирилл очень спокойно сказал:

— Это уже не игра.

— Я знаю.

— Это уже про неё.

— Я знаю.

Кирилл посмотрел на меня.

Кирилл — двенадцать лет совместной работы, один общий бизнес, друг детства Игоря, мой друг с университета, человек, который меня знает лучше, чем я себя — Кирилл в эту секунду былсерьёзен . У Кирилла в выражении лица не было ни одного следа его обычной лёгкости.

— Артём. Мы с Игорем — за тебя. На сто процентов. По всем фронтам. Сторожев нам не друг. Сторожев нам — старая боль, которую мы десять лет назад замяли. Если он сейчас идёт на твою женщину — это пересечение красной линии. Скажи нам, что делать.

Я молчал.

Я молчал не потому, что я не знал, что сказать.

Я молчал потому, что я в эту секунду наконец понимал, что у меня в моей жизни есть три вещи, которые я не хочу терять. Полина. Моя мать. И эти два мужика, которые в моём кабинете в пять часов вечера в четверг сидят и предлагают мне всё, что им принадлежит.

Я очень спокойно сказал:

— Игорь. Копай дальше. Я хочу знать каждый шаг Сторожева за последние полгода. Каждый контакт. Каждое движение денег. Я хочу знать, где он живёт, где он ест, где он спит, и с кем он спит.