— Папа. Я с тобой посоветуюсь, если будет нужно. Сейчас я хочу попробовать сама.

— Хорошо.

— Папа.

— Да?

— А что ты ему говорил в кабинете в тот раз?

— Полинушка, я тебе это не скажу. Это моё с ним.

— Я знаю, пап. Я просто хотела спросить.

— Я тебе скажу одно — он мне обещал, что не будет твоим отцом. Он обещал, что не повторит мою историю с тобой. Если он сейчас тебя обидел — он нарушил обещание. Я к нарушенным обещаниям отношусь серьёзно. Но — Полинушка — это твоё. Ты с ним сама разберись. Если у тебя не получится — я подойду.

— Хорошо, папа.

В воскресенье вечером я вернулась в Москву.

Я не поехала к Еве. Я поехала к себе. В своей квартире я не была неделю. У меня дома было: мой кофе, мой диван, мои книги, мой холодильник с маминой телятиной (мама в воскресенье утром меня снабдила в дорогу).

Я зашла в квартиру.

Я положила сумку на пол.

Я разделась. Я приняла душ. Я надела свой обычный домашний свитер — серый, мягкий, до колен — и легла на свой диван.

Я смотрела в потолок.

Я в эту минуту понимала одну простую вещь.

У меня на этой неделе был папа. Антон. Ева. Мама. Барсик. Соня (она мне в четверг написала четыре сообщения, каждое — на полстраницы, я в эту минуту перечитала их в третий раз). Дима (он мне написал одно — «Новостей нет», это улыбнуло).

У меня в этой неделе не было Артёма.

Он не появлялся. Он не звонил. Он не писал. Он держал слово.

Я в эту минуту, лёжа на своём диване, очень спокойно подумала одну страшную вещь.

Я в моей жизни очень многих людей просила оставить меня в покое. Никто из них меня не послушал. Все из них в какой-то момент возвращались — со звонками, с сообщениями, с попытками примириться.

Артём не вернулся.

Артём — единственный мужчина в моей жизни, который, когда я попросила его уйти,ушёл .

Это, я подозревала, было самое неудобное доказательство того, что он меня уважает.

И самое неудобное доказательство того, что он не вернётсяникогда .

Если только я сама не сделаю первый шаг.

Я закрыла глаза.

Я в эту секунду не знала — буду я этот шаг делать или нет.

Я в эту секунду знала одно: я об этом думаю.

Это — впервые с понедельника.

Это — былоначалом .

Глава 25. Артём. Мама. Правда. Двадцать лет молчания

Прошло четыре дня с тех пор, как Полина вышла из моего кабинета.

Я не работал.

Я был в офисе. Я подписывал документы. Я отвечал на письма. Я проводил совещания, на которых я был, по формальным признакам, собой. По существу — меня там не было. У меня в голове за эти четыре дня перестала работать одна базовая функция, и эта функция называлась присутствие в настоящем моменте.

Я был в кабинете во вторник. В минуте, когда Полина сказала мне «я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана». В секундах, когда я смотрел, как она поворачивается. В секунде, когда дверь за ней закрывалась.

Я в эти пару минут прожил последние четверо суток.

Я знаю, как выглядят люди, которые не справляются. Я их видел в своей жизни. Я их не уважал. Я считал, что в любой ситуации у человека есть выбор — собраться или развалиться, и что развалиться выбирают слабые.

Я в эти четверо суток понял, что я был не прав.

Развалиться, иногда, это не выбор. Это происходит с тобой, и ты этому не сопротивляешься, потому что у тебя в этот момент нет никакого инструмента сопротивления. У тебя в этот момент нет себя — есть только функции, которые выполняют твою работу, пока ты собираешься обратно.

В субботу утром я поехал к матери.

Я не звонил.

Я приехал. Просто. В девять утра. Я зашёл во двор, я зашёл в подъезд, я поднялся на её этаж, я нажал звонок.

Мать открыла дверь.

Она посмотрела на меня.

Полминуты.

А потом — без удивления, без вопроса, без слова — она открыла дверь шире.

Я зашёл.

Я снял пальто.

Я сел за её кухонный стол.

Мать поставила чайник. Достала из шкафа две чашки. Села напротив.

Она не задала ни одного вопроса.

Я начал говорить сам.

Я рассказал.

По пунктам. От покупки холдинга восемь месяцев назад до выхода Полины из моего кабинета во вторник. От нашего совещания, на котором мы с Кириллом и Игорем смотрели на её фотографию, до моих четырёх попыток сказать ей правду на прошлой неделе, ни одна из которых не получилась.

Я говорил минут двадцать.

Мать слушала.

Мать не перебила меня ни разу.

Я закончил.

Я очень спокойно сказал:

— Мам. Я не уйду. Я обещал — я не уйду. Я не уйду.

— Ты уже ушёл.

Я моргнул.

— Мам, я с ней не расстался. Я не уехал. Я в этом городе. Я её не отпустил из своей жизни — она сама ушла. Я её попытаюсь вернуть. Я не…

— Артёмушка, я не про физический уход. Ты уже ушёл — две недели назад. В тот день, когда ты решил ей не говорить.

Я смотрел на мать.

Я очень внимательно смотрел.

Я в эту секунду понимал, что моя маленькая мать в халате, с нерасчёсанными волосами, у её кухонного стола, в субботу в девять часов утра — только что сказала вслух то, что я сам себе четыре дня не мог сказать.

— Я ушёл, мам.

— Я знаю, сынок.

— Мам. Я не хотел.

— Твой отец тоже не хотел.

Я замер.

Мы с матерью за двадцать лет про отца говорили коротко и редко. У нас в семейном словаре была одна формулировка: «твой отец ушёл, потому что испугался». Эта формулировка появилась у нас, когда мне было примерно четырнадцать — мать тогда мне это сказала, я тогда это услышал, мы тогда оба согласились никогда не возвращаться к деталям.

У меня в голове на протяжении двадцати лет была одна картинка отца. Слабый мужчина. Не выдержал болезни бабушки. Не выдержал моей серьёзной мамы. Не выдержал нашей маленькой и требовательной семьи. Ушёл.

Это была простая, удобная, понятная история.

Мать в эту секунду на своей кухне начала её ломать.

Она долго молчала. Она смотрела не на меня — в чашку. Потом сказала:

— Я тебе одну вещь не рассказывала. Двадцать лет. Я думала, тебе её не надо.

Я кивнул.

Мать поправила очки. Она это делает, когда тянет время.

— Я в восемьдесят девятом защитила диссертацию. По теории чисел. У меня руководитель был — Левин, Борис Аронович, он меня с третьего курса вёл. Я тебе про это не говорила, ты был маленький.

— Мам, я знаю, что ты учёный. Ты в школе…

— Я в школе сейчас. А тогда я была в институте. Это разные вещи, Тёма. — Она помолчала. — Я в день защиты надела синее платье. Я его три года до этого не надевала, оно мне было мало. А в тот день — налезло, я похудела от нервов. Я это запомнила. Глупость, а запомнила.

Я молчал.

— Я пришла домой после защиты. Мы с отцом выпили. И я ему сказала — между делом, я не придавала значения — что Левин предлагает мне докторскую. Что года через два я её, скорее всего, потяну.

— И?

Мать поставила чашку.

— А он мне сказал… — Она запнулась. Подняла глаза, опустила. — Он сказал, что я уже больше его зарабатываю. Что у него на работе уже спрашивают, кем у него жена. Что ему неловко. — Она помолчала. — Он не кричал. Он не злился. Он сидел вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорил мне это так, как говорят про погоду. И в конце сказал — я слово в слово помню — «Лен, ну ты же понимаешь».

Я смотрел на мать.

Долго.

— Что «понимаешь»?

— Ничего, Тёма. Это и есть самое страшное. Не угроза. Не скандал. Просто «ну ты же понимаешь». А я понимала.

— И ты не защитила.

— Я через три месяца ушла из института. Перевелась в школу. Восьмые-девятые классы. Левин мне год звонил, потом перестал.

Я не мог говорить.

У меня в голове за тридцать два года была одна модель отца. Слабый, испугавшийся. И одна модель матери. Сильная, несгибаемая.