Серые глаза. Холодные. Я говорю «холодные» не потому, что серый ассоциируется с холодом — мне зимой синие и зелёные нравятся, например, и они тёплые. А потому, что эти конкретные серые глаза смотрели так, как смотрит человек, который только что подсчитал, сколько ему стоит этот костюм, сколько стоит химчистка, и сколько по этому раскладу стою я.

В сумме у него не сходилось.

— Извините, — повторила я.

Я даже сама не поняла, как у меня получилось сказать это спокойно. Внутри уже бил набат, мозг кричал «беги в туалет, посмотри в зеркало, у тебя коричневое пятно на блузке, потому что молоко обогнало кофе, нет, это просто кофе на тебе — да всё что угодно, только не стой и не пялься в эти серые глаза», а я стояла. И пялилась.

Он опустил взгляд на свою грудь. Посмотрел на расползающееся коричневое пятно с видом человека, который вообще не понимает, что произошло, как такое возможно, и почему это происходит с ним.

Достал салфетку из внутреннего кармана. Промокнул. Поднял взгляд обратно.

— Это была ваша последняя чашка кофе сегодня?

Голос — низкий, спокойный, без эмоций. Тот самый голос, которым старшие официанты в дорогих ресторанах говорят «к сожалению, ваш столик ещё не освободился», и ты понимаешь, что в ближайшие полчаса не освободится, и через полчаса тоже не освободится, и вообще никогда не освободится для тебя.

— А что? — я растерялась.

— Потому что, — он аккуратно сложил салфетку, — если бы это была первая, я бы предложил вам её допить, прежде чем мы продолжим. Чтобы вы могли сосредоточиться. Не пролить ещё одну. На моего партнёра, например. У него тоже костюм.

Я моргнула.

Я моргнула ещё раз.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то острое — потому что отвечать остро было моим спортом ещё со школы — и закрыла обратно, потому что острое в этот момент могло обернуться истерикой.

— Полина Светлова, — представилась я. — К десяти часам, в переговорную «Север».

— Я знаю, — сказал он.

И всё.

Просто «я знаю». Как будто это объясняло всё.

В коридор вышел светлый. Тот самый, который смеялся на крыльце.

— Артём, ты тут чего ст… — он осёкся, увидел блузку, костюм, две позы. Молниеносно сложил два и два. И заржал. — Я не понял, у нас тут что — фронт уже?

— Я опрокинула кофе. Случайно, — сказала я, потому что молчать было хуже, чем говорить.

— Ох, как же мне жаль, — сказал светлый, и в его голосе было ноль сожаления, сто процентов восторга. — Извините, конечно, что это я смеюсь над святой драмой моего друга, но это лучшее, что случилось с этим костюмом за неделю. Он, видите ли, чёрный с прошлого вторника. Я ему говорил — добавь хоть один цвет. Не послушал. А теперь, посмотрите, цвет сам пришёл.

Артём.

Значит, его зовут Артём.

Я смотрела на Артёма и пыталась решить, кто я ему сейчас: подчинённая, нарушитель, никто или будущая проблема. По его лицу понять было нельзя — оно было закрыто, как сейф в банке после закрытия.

— Пройдёмте, — сказал он. — В переговорную. Я переоденусь и подойду через пять минут. Кирилл, заведи её.

Артём пошёл по коридору, и в этот момент в коридор вышел третий — мрачный, тот, что фоном на крыльце. Молча посмотрел на меня. Молча посмотрел на пятно. Молча кивнул Артёму. И пошёл за ним.

— Игорь, — сказал светлый мне ему в спину, как бы представляя. — Не пугайтесь, он всегда такой. Это не значит, что он вас не любит. Это значит, что он вообще никого не любит, кроме своих доспехов. У него где-то в кабинете лежат, я уверен.

Я молчала.

Я очень старалась молчать.

— Я, кстати, Кирилл, — сказал светлый. — Вы Полина. Полина — Кирилл. Я очень рад знакомству. У вас прекрасная Audi. Мне очень нужна такая же. Может, договоримся?

Я сглотнула.

— Что?

— Я в окно смотрел. Десять минут назад. Видел, как кто-то припарковался у входа так, что мне захотелось бросить всё и пойти учиться парковаться заново. Это были вы.

Я уставилась на него.

Потом — себе под ноги.

Потом — на дверь переговорной.

Потом снова на Кирилла.

Они. Это были — они. Три фигуры на крыльце. Чёрный в очках — Артём. Светлый, ржущий — Кирилл. Мрачный — Игорь.

Это были не клиенты. Не партнёры. Не случайные прохожие.

Это были мои новые боссы. Все. Трое. Из них одного я только что облила кофе.

— Кирилл, — сказала я очень спокойно. — А вы случайно… не совладельцы компании, в которую я только что устроилась?

Кирилл расплылся в улыбке. Той самой, при виде которой матери закрывают своих дочерей в комнатах.

— А что, кто-то ещё нет?

Дальше — был, наверное, самый длинный час моей профессиональной жизни.

В переговорной «Север» я села спиной к окну (это была моя ошибка номер три за утро, потому что Артём сел напротив, и за его плечом была идеальная картина — синее небо, шпиль, моя любимая утренняя Москва, — и мне всё это совершенно не помогало сосредоточиться). Кирилл сел справа. Игорь сел в углу, и казалось, что он не сидел, а просто временно занимал позицию.

Артём пришёл через четыре минуты, переодевшийся, такой же сдержанный, с той же холодной серой ясностью в глазах, как будто никакого кофе никогда не было. На запонках — что-то простое, без блёсток. Часы — без логотипа, потому что некоторым людям логотип не нужен, всем и так понятно.

Он сел, открыл папку и сказал:

— Полина Александровна. Расскажите нам про проект, над которым вы работали последние два года.

Без приветствия. Без «очень рады». Без «добро пожаловать».

Сразу.

И я начала рассказывать.

Я знала свой проект так, как мать знает голос своего ребёнка из соседней комнаты. Я говорила без слайдов, без бумажек, поднимая руки, рисуя в воздухе схемы, отвечая на вопросы быстрее, чем они успевали закончиться. Кирилл слушал внимательно — он, кстати, оказался куда более серьёзным, чем казался по первому впечатлению. Игорь молча кивал. А Артём…

Артём смотрел на меня так, будто я была сложным уравнением, в котором он не мог найти ошибку, и это его страшно бесило.

— Достаточно, — сказал он наконец. Прервал меня посреди предложения.

Я замолчала.

— Завтра у вас рабочий день начинается в девять. Не в десять. Не в десять-двадцать. В девять. Договорились?

— Договорились, — сказала я.

— И, Полина Александровна. — Он закрыл папку. — Постарайтесь больше ни во что не врезаться. Это бизнес-центр, а не аттракцион.

Я улыбнулась.

Очень мило улыбнулась. Той самой улыбкой, которой бабушка моей мамы улыбалась людям, перед тем как сказать им что-то такое, после чего они потом полгода вспоминали и думали «как же я мог это пропустить».

— Хорошо, Артём, — сказала я. — А вы постарайтесь больше не стоять там, куда я лечу. Это удобно? Это работает? Это бизнес-центр.

Кирилл закашлялся.

Игорь, кажется, впервые за час шевельнул бровью.

А Артём…

Артём не сказал ничего. Просто посмотрел на меня. Долго. Серо.

И в этот момент я поняла одну вещь, которую не должна была понимать в первый рабочий день, и которую я очень-очень не хотела понимать вообще никогда.

Этот человек был для меня опасен.

Не как босс. Не как босс — это понятно, у меня и до него были суровые шефы, и я в их адекватной строгости не путалась. И не как мужчина — мужчины в принципе перестали быть для меня опасны лет шесть назад, после того как один из них показал мне, какими бывают мужчины, после чего я приняла твёрдое решение, что у меня иммунитет.

Артём был для меня опасен как новый сорт чая, который ты пробуешь один раз, а потом полгода ищешь по всему городу.

И этобыло плохо.

Это былоочень плохо.

Я вышла из переговорной, дошла до своего нового кабинета (свой! отдельный! с окном!), села за стол, и первое, что я сделала — посмотрела в окно.

Внизу, на парковке, стояламоя S5.

Матовая. Тёмно-синяя.Любимая .

А сверху, в стеклянном отражении, поверх неё, я видела Артёма. Он стоял у окна своего кабинета этажом выше и тоже смотрел вниз.