— Артём.

— Да?

— Поедем ужинать?

Я открыл рот.

Я очень внятно собирался сказать:Полина, нам нужно сесть и поговорить. Это важно. Это про Сторожева, про твою прошлую работу, про охрану и про двенадцать дней .

Я закрыл рот.

Я сказал:

— Поедем.

Полина улыбнулась.

Мы поехали ужинать.

У меня за ужином было сорок две минуты, в каждую из которых я мог открыть рот и сказать ей правду. Я их не использовал. У меня в каждую из этих минут срабатывал один и тот же тормоз — её лицо в эту секунду былохорошим . Расслабленным. Доверчивым. Я не мог его ломать.

Я подумал:завтра .

Во вторник у нас была летучка.

Полина презентовала отчёт по проекту Соловьёва — у нас третий этап. Полина блестела. Полина была в чёрной блузке, в брюках, с собранными волосами. Полина в эту секунду в моих глазах была самым красивым и самым умным человеком в этой переговорной.

После летучки я пошёл с ней к её машине.

Я внятно собирался сказать ей:Полина, мне нужно с тобой поговорить. Сегодня вечером. У меня. После работы. Это срочно .

Я подошёл к её машине.

Полина повернулась ко мне.

— Артём.

— Полина.

— У тебя лицо.

— Какое?

— Сосредоточенное. Что-то по работе?

У меня был шанс.

Идеальный шанс. Она сама спросила. Она открыла дверь. Я мог зайти.

Я не зашёл.

— По работе. Я разберусь.

— Хорошо. Жду вечером.

Она уехала.

Я смотрел в её удаляющиеся фары на парковке.

Я в эту секунду понимал, что у меня есть формальное определение того, что я только что сделал.

Это называетсятрусость .

Я в моей жизни ни разу не был трусом. Я считал, что я этого качества лишён по строению характера.

Оказалось, что я не лишён.

Оказалось, что я просто никогда раньше не сталкивался с ситуацией, в которой у меня было что-то, что я мог потерять.

В среду ночью Полина была у меня.

Мы занимались любовью.

Я уточняю — мымного занимались любовью в эту неделю. Я подозревал, что часть моего «много» была компенсацией. Я физически очень близко к ней — потому что я эмоционально от неё на расстоянии секрета. Тело пытается компенсировать то, чего не хватает в честности.

Это, я уверен, плохая стратегия.

Но я её придерживался.

После она лежала у меня на груди. Дышала ровно. На пороге сна, но ещё не в нём.

Я смотрел в потолок.

Я очень внятно собирался сказать ей:Полина. Не засыпай ещё. Мне нужно с тобой поговорить. Это важное. У меня к тебе исповедь .

Я набрал воздуха.

Полина на пороге сна, не открывая глаз, очень тихо сказала:

— Я тебя люблю.

Я выдохнул.

Я закрыл глаза.

Я не сказал.

Я очень тихо ответил:

— И я тебя, Полина.

Полина уснула.

Я лежал. Я смотрел в потолок. Я считал секунды до утра. Я в эту минуту понимал, что я только что выбрал её мгновенный сон на моей груди вместо нашего общего будущего.

Это было моё самое худшее решение из принятых за двадцать лет сознательной жизни.

Я его всё равно не отменил.

В четверг утром Полина варила кофе на моей кухне.

В моей рубашке. С распущенными волосами. С тем спокойным выражением лица, которое у неё появилось за последние три недели и которое я теперь видел каждое утро.

Я смотрел на неё.

Я в эту секунду понимал —сейчас . На кухне. Без посторонних. Без секса. Без отвлечений. Просто — мы двое, утро, кофе.

Я подошёл к ней. Я обнял её сзади.

Я сказал ей в волосы:

— Полина.

— Да?

— Я…

Я остановился.

Полина повернулась ко мне.

— Артём, что?

Её глаза. Спокойные. Открытые. С тем доверием, которое не выработать. Оно либо есть, либо его нет.

У Полины оно было. Комне .

Я не смог.

Я очень спокойно сказал:

— Я тебя люблю.

— Артём, ты мне это уже сегодня говорил.

— Я могу говорить это столько раз, сколько посчитаю нужным.

— Можешь.

Она поцеловала меня.

Я её обнял.

Я в этот раз — впервые за неделю — почтиненавидел себя.

В четверг днём ко мне в офис пришёл Игорь.

Игорь сел в кресло. Игорь молча открыл ноутбук. Игорь повернул его ко мне.

На экране фотография. Сторожев. Вчера. В одном из московских ресторанов. С человеком, фамилия которого мне была известна по моим старым партнёрам.

Игорь сказал одно слово:

— Закрылось.

Я смотрел на фотографию.

Я в эту секунду понимал, что у меня двенадцать дней превратились в четыре.

А я за эти четыре — не сказал.

— Ты сказал?

— Нет.

— Артём.

— Я знаю.

Игорь не сказал больше ни слова.

Игорь встал. Игорь вышел.

Я смотрел на закрывшуюся дверь.

У меня в голове был — очень спокойный голос.

Этот голос принадлежал моей матери.

Этот голос говорил мне три недели назад, на её кухне, после того, как Полина вышла из ванной:Не уйди, когда станет страшно .

Я в эту секунду понял, что моя мать была права в одном, но ошиблась в другом.

Мать боялась, что я уйду от Полины, как отец ушёл от неё.

Я не уходил.

Я делал хуже. Яоставался и врал.

Я не знал, какая из этих двухошибок отца была хуже.

Я подозревал — моя.

Я в эту секунду — на моём столе, в моём кабинете, в моей жизни, которую я двадцать лет выстраивал — впервые понял, что значитненавидеть себя за решение .

Я это решение не отменил.

Я подумал:завтра .

Я уже знал, что и завтра я не скажу.

Я подумал:послезавтра .

Я уже знал, что и послезавтра — нет.

Я в эту секунду в моём кабинете в одиночестве — впервые в моей сознательной жизни — почти заплакал.

Не от боли. Не от страха.

От понимания, что у меня в моей жизни был один шанс быть честным человеком, и я этот шанс отдал заещё четыре дня её доверия .

Это была дешёвая сделка.

Я её провёл.

Глава 22. Унисон

В субботу в восемь вечера я приехала к Артёму.

С маленьким чёрным платьем. С минимальным количеством вещей в сумке. С пониманием, что я в эту субботу не возвращаюсь домой. С пониманием, что я в эту субботу — впервые с момента, как мы стали — мы, приехала к нему остаться на все выходные.

Он открыл дверь.

В джинсах. Босиком. В чёрной футболке. С тем серым взглядом, который у меня в груди делал одну особую конкретную вещь — что-то вроде сжатия и растяжения одновременно.

За его спиной — я увидела через холл — горел камин.

У Артёма в гостиной есть камин. Я раньше его не видела работающим. Я раньше думала, что он у него декоративный. Сегодня каминработал . С настоящим огнём. С запахом дерева. С тёплым жёлтым светом на стенах.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала самой себе:

Полина. У него камин зажжён. Это, я подозреваю, было не для меня. Это былоиз-за меня. У вас двоих очень разные вещи на сегодняшний вечер запланированы. Готовься.

— Ты зажёг камин.

— Да.

— Ты этим домом владеешь три года. Я ни разу не видела, чтобы у тебя горел камин.

— Я знаю.

— Артём.

— Заходи, Полина. У меня для тебя — вино, ужин, и одна свободная суббота.

Мы поели у камина.

На полу. На большом тёмно-сером ковре. У низкого столика. С двумя бокалами вина, с пастой (он опять угадал, что я люблю), с хорошим хлебом, с маленькими маслинами, которые он, я уверена, специально для меня купил, потому что обычный мужчина мужского профиля Артёма Северова не держит дома маленьких маслин — это вещь, которую покупают исключительно для женщин.

Мы говорили.

Говорили обычные люди. О работе. О Соловьёве (мы с ним закрываем третий этап на следующей неделе). О Соне (Соня впервые в моей жизни на этой неделе призналась, что хочет на дополнительные курсы — я ей пообещала оплатить). О его матери (мать в среду звонила, спрашивала,когда мы приедем в следующий раз ). О Барсике (Барсик в воскресенье на прошлой неделе устроил папе скандал по поводу селёдки, папа в шоке).