Это был самый нормальный, самый человеческий, самыйсемейный разговор, какой у меня в моей жизни случался.

В одиннадцать вечера мы допили вторую бутылку.

Я повернулась к Артёму.

Артём смотрел на меня.

В свете камина серые глаза. Тёплые. У них в этот вечер был совершенно другой оттенок, чем обычно. Несталь , недым , неноябрьское небо . Что-то более тёмное. Что-то очень-очень-очень близкое к настоящему теплу.

Я очень спокойно протянула руку.

Я очень спокойно взяла его лицо в свою ладонь.

Я очень спокойно сказала ему в губы:

— Артём. Я тебя хочу.

— Я знаю, Полина.

— Сейчас.

— Знаю.

— Здесь.

Серые глаза. В них в эту секунду что-то очень коротковспыхнуло .

Артём очень медленно убрал со столика бокалы.

На пол.

Я хочу зафиксировать одну деталь.

Артём — мужчина, у которого в кабинете всегда чистый стол. Артём — мужчина, у которого дома в гостиной не валяется ни одной лишней вещи. Артём очень спокойно поставил винные бокалы на пол, без подставок, у нашего ковра — и в эту секунду я поняла, что у него сегодняприоритеты были совершенно другие, чем обычно.

Он повернулся ко мне.

Он притянул меня к себе. Не за руку, не за плечо — за затылок. Так, как притягивают мужчины, когда хотят, чтобы между двух лиц перестала существовать дистанция.

Мы целовались.

Долго. Медленно. С тем дыханием, которое в моей жизни появилось — впервые — после Питера, и которое теперь означало, что у меня в крови работает один конкретный мужчина, и моё тело это знает.

Я уточняю — мы целовались минут десять, не меньше. Только. Без перехода куда-либо. Просто — губы, дыхание, его пальцы у меня в волосах.

У меня в голове в эту секунду шёл один тихий комментарий:Полина, ты раньше думала, что десять минут одного только поцелуя — это либо подростковая неуверенность, либо отсутствие фантазии. Поздравляю себя — ты ошибалась.

Артём отстранился. На сантиметр.

Он сказал мне в самые губы, тем низким голосом:

— Раздевайся.

Я моргнула.

— Артём.

— Я хочу смотреть, как ты это делаешь.

У меня внутри в эту секунду что-то очень странносжалось .

Я не из тех женщин, которые любят раздеватьсяпод взглядом . Я в моей предыдущей жизни всегда выключала свет, всегда быстро снимала одежду, всегда хотела сразу перейти к телу, без сцены раздевания. Я считала, что я некрасиво раздеваюсь. Я в свои двадцать семь не подозревала, что я ошибаюсь.

Артём в эту секунду меня просилсделать то, чего я раньше избегала.

Я встала. На колени, на ковре, у камина. Я подняла руки. Я начала снимать платье — медленно. Через голову. Артём смотрел на меня. В свете камина.

Я в эту секунду в его глазахвидела себя. И в эту секунду — впервые за двадцать семь лет — я себе понравилась.

Артём очень тихо сказал, не сводя с меня глаз:

— Ты нереальная. Иди ко мне.

Я пошла.

Мы занимались любовью на ковре у камина.

Медленно. Долго. Очень внимательно — Артём вёл всё это так, как ведёт мужчина, у которого в эту ночьвпереди ещё одна, и ещё одна, и поэтому первая может быть бесконечной.

Я лежала на спине. Огонь камина на моей коже. Артём — надо мной. Между нами — нет дистанции, нет ткани, нет ничего.

Когда он входил в меня — первый раз за этот вечер — он не отрывал от меня глаз.

Очень медленно.

До конца.

С тем дыханием, которое говорило больше, чем все слова, какие у нас с ним за два месяца были.

— Не уходи.

Артём замер.

Я не имела в виду в эту секунду, физически. Я имела в виду —никогда . И Артём это понял. Он это понял за полсекунды. У него на лице промелькнуло такое выражение, которого я в моей жизни на мужских лицах не видела никогда.

Он наклонился ко мне.

Он сказал мне в губы:

— Никогда.

И только потом он начал двигаться.

Это была медленная сцена. У камина. С его руками, которые знали,что делать со мной. С его дыханием у моего уха. С его словом, которое он мне раз в две минуты говорил тем самым низким голосом — одно слово, всегда одно и то же:

— Моя.

Не в первой формулировке, а как утверждение. Без вопроса. Без проверки. Просто — констатация.

Я к этому слову на третий раз привыкла.

На пятый — начала отвечать своим телом.

Когда я кончила — я очень тихо сказала ему в шею:

— Твоя.

Артём кончил почти сразу после меня — с тем глухим звуком, который у мужчины бывает только тогда, когда у него в эту секунду что-то очень важноевстаёт на место .

Мы лежали у камина.

Я на нём. Он у меня под щекой. Его сердце — у моего уха. Его рука — у меня в волосах.

Очень долго.

Я в эту секунду осознала одну простую вещь.

Раньше у меня в жизни секс был — событие. С началом, серединой, концом. С отдельным выделенным временем.

Сейчас секс перестал быть событием. Сейчас он сталформой . Формой, в которой я с этим конкретным человеком провожу свою жизнь. С камином. С винными бокалами на полу. С его дыханием у моего виска. С его словом«моя» на третий раз. С моим«твоя» на десятый.

Это, я думаю, и есть взрослая физическая близость.

У меня впервые в моей жизни.

В полпервого ночи он отнёс меня в ванную.

Отнёс. На руках. У меня от первой сцены ноги ещё плохо работали, я подозревала, что у меня в принципе оставшаяся часть ночи будет с проблемами ходьбы. Артём, видимо, это понял раньше меня.

У Артёма ванна. Я её раньше видела, в один из моих визитов в эту квартиру, когда я мыла руки. Я тогда обратила внимание, что у него ванна очень большая.Очень-очень большая. Чёрная. Овальная. С двумя сидениями. С отдельной системой подачи горячей воды.

Я тогда подумала —богатые странные люди .

Я тогда не понимала, что эта ванна у нас сегодня в плане.

Артём открыл воду. Горячая. С пеной (с пеной — я не ожидала, у Артёма дома есть пена для ванн, я этот факт зафиксировала отдельно).

Артём посадил меня в воду. Сам зашёл следом. Я оказалась у него на коленях. Лицо к лицу.

Вода горячая. Тёплая. У меня по коже пошёл озноб от контраста с прохладной ванной.

Артём очень спокойно сказал:

— В этой ванне раньше никого не было.

Я моргнула.

— Никого?

— Никого. Я её три года назад выбирал — на двоих. Тогда — для одного. Сегодня — для двоих.

Я очень глубоко вдохнула.

Я в эту секунду понимала — Артём только что сказал мне, что три года назад он покупал эту ванну с мыслью, что когда-нибудь в ней будет женщина. Что три года он её хранил пустой. И что сегодня впервые. Со мной.

Я положила руку ему на щеку.

— Я не уйду.

— Я знаю.

— Я тебе сейчас это говорю официально. Как взрослая женщина взрослому мужчине. Я в этой жизни боюсь многих вещей. У меня есть страх, что ты меня обидишь. У меня есть страх, что у нас с тобой не сложится. У меня есть страх, что мой папа в чём-то ошибся. У меня в принципе очень много страхов.

— Но?

— Но я больше не хочубояться . Артём. Я больше не хочу. Я двадцать семь лет боялась — Никиту, мою работу, мою профессию, моё одиночество. Я в моей жизни боялась всех и всё. С тобой я хочу перестать.

Артём смотрел на меня.

В его серых глазах в эту секунду — впервые за всё время, что я их видела — что-то очень короткоблеснуло . Я подозреваю, что это была слеза. Я не уверена. У Артёма с этим инструментом плохо. Но в эту секунду что-то блеснуло.

Артём очень тихо сказал:

— Полина. Ты со мной. Навсегда. Если ты согласишься — я этого не отменю.

— Я согласилась, Артём.

— Я знаю.

Мы сидели в ванной.

Очень долго.

Молча.

В воде. В тепле. С тем тёплым водяным паром у потолка, в котором было — очень спокойно.

В какой-то момент — я не могу точно сказать, через сколько — Артём начал меня целовать.