В губы. В скулы. В шею. У ключицы. Под линией челюсти. Туда, куда обычные мужчины не целуют, потому что не знают, что это место есть.

Артём знал.

Артём знал моё тело лучше, чем я сама. Я этому факту в эту секунду перестала удивляться. Я этим фактом началапользоваться .

Мы занимались любовьютихо .

Я сидела у него на коленях. Лицом. В воде. С его руками у меня на бёдрах. С его дыханием у моих губ.

Мы слились воедино: я на нём, он во мне, при этом его руки блуждали по моему разгорячённому телу, то и дело задевая мой возбуждённый клитор, а язык вёл борьбу с пиками моих сосков, иногда переходя в наступление и покусывая — что-то на грани наслаждения с болью.

Меня в первую очередь не возбуждало то, что я сверху и он под моим контролем, и даже не то, что он выбивал из меня стон за стоном, смешивая нежные медленные толчки с интенсивным животным сексом, меня возбуждало одно: Артём очень тихо говорил мне в ухо одну вещь — снова и снова — на разных интонациях:

— Полина.

НеСветлова . Немалыш . Недетка . Просто моё имя. Полина. С его конкретной интонацией. С его тёплым дыханием в моё ухо.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо подумала:Я в моей жизни тысячу раз слышала своё имя. От разных людей. С разными интонациями. От Артёма Северова — оно звучит так, как будто меня впервые в моей жизни кто-то правильно произносит.

Когда я кончила — я очень тихо ответила ему его же словом:

— Артём.

Просто его имя.

С моей конкретной интонацией.

С моим тёплым дыханием у его уха.

Артём кончил через две секунды.

В половину третьего ночи мы перебрались в спальню.

Он меня снова отнёс. У меня на этот раз ноги работали ещё хуже, чем час назад. Я подозреваю, что в моей жизни на завтра был запланирован один профессиональный массаж.

Артём положил меня в кровать. Накрыл одеялом. Лёг рядом.

Я повернулась к нему.

Артём в этот момент выгляделневероятно . Не как обычный Артём Северов. Не как босс в чёрном костюме. Как — я не подберу другого слова —счастливый человек .

У него на лице было выражение, которого я раньше у него не видела. Расслабленное. Лёгкое. С короткой улыбкой в углу рта. Как у человека, у которого внутри что-то — очень важное — наконец отдохнуло.

Я очень спокойно сказала:

— Я тебе скажу одну вещь. Я её сейчас скажу, а потом мы с тобой будем спать.

— Слушаю.

— Я тебя люблю.

— Я знаю.

— Я тебя люблюочень .

— Я знаю, Полина.

— Я тебя люблю настолько, что мне даже самой страшно. Никогда я никого так не любила. Никогда. Я в моей предыдущей жизни думала, что мой максимум — это была шестилетняя история. Оказалось, что мой максимум — на восьмой неделе с конкретным мужчиной. Я не справляюсь, Артём. Я тебе об этом сообщаю — как пользователь сервиса сообщает разработчику об ошибке.

Артём очень коротко рассмеялся.

— Полина. У тебя профессиональная деформация.

— Я знаю.

— Полина.

— Да.

— Я тебя люблю обратно. С такой же силой. С тем же испугом. Я тебе об этом сообщаю,как разработчик отвечает пользователю : ошибка зарегистрирована. Ремонту не подлежит. Это — фича.

— Артём.

— Что.

— Это лучшее, что ты мне когда-либо говорил.

— Я знаю.

Мы занимались любовью в третий раз — в три часа ночи.

Это была самая медленная сцена.

Не голод, как у камина. Не страстная тишина, как в ванне. Что-то другое. Что-то — почтисонное .

Я лежала на спине. Артём — надо мной. Лоб ко лбу. С тем дыханием, которое в эту секунду заменяло все слова, какие мы оба могли бы придумать.

Мы двигались очень медленно. Очень глубоко. Очень — у меня нет другого слова —вместе .

В какой-то момент Артём остановился — глубоко внутри меня — и сказал, очень тихо, очень спокойно, в мои губы:

— Ты со мной. Навсегда.

— Артём.

— Это — констатация, Полина. Не вопрос.

— Знаю.

— Я тебя из своей жизни уже не отпущу. Никогда. Просто чтобы ты знала.

Я смотрела ему в глаза.

В свете маленькой лампы над кроватью — его серые глаза были тёмными, глубокими, и в них было то выражение, которое у меня в моей жизни впервые появлялось рядом со мной у мужчины. Это выражение я могу описать одним словом:решение . Принятое. Закрытое. Без вариантов.

Я очень тихо сказала ему в губы:

— Не отпускай.

Артём очень нежно поцеловал меня.

И только потом — продолжил двигаться. Держа нас обоих на этой грани настолько долго, сколько мог, я уже даже не умоляла довести меня скорее до пика, я слилась с ним в этом бесконечном удовольствии.

Когда мы кончили — мы кончили почти одновременно. Тихо. Без криков. Просто — два дыхания, которые перешли в одно.

Мы лежали.

Очень долго.

Я — на его груди. Он — рука у меня в волосах. На потолке — короткий жёлтый свет от лампы. За окном — ноябрьская ночь, тёмная, холодная, бесконечная.

Мы шептали.

Мышептали . Друг другу. О мелочах. О крупных вещах. О том, какой кофе у меня в доме на воскресенье есть (отвратительный, я в воскресенье обычно к маме езжу). О том, что Артём в детстве мечтал быть моряком (это, я не знала, у меня появилась новая информация). О том, какая у Сони сестра (она у меня в команде неделю назад случайно проговорилась — её сестра живёт в Берлине, работает в какой-то страшно крупной компании, Соня её редко видит, но обожает). О том, что Артём думает про моего папу. О том, что я думаю про его маму. О Барсике.

Это были самые лучшие два часа моей жизни.

Я этому факту в эту секунду не удивилась.

Я этим фактом наслаждалась.

В пять утра я уснула.

На его груди.

С его рукой у меня в волосах.

С твёрдым пониманием, что я могу больше никогда в моей жизни не возвращаться в мою отдельную постель в моей отдельной квартире на моей отдельной улице.

И что мне это, оказывается,не страшно .

В воскресенье в три часа дня я уезжала.

Мне завтра в восемь утра нужно было быть в офисе. Завтра у меня была презентация для Соловьёва, к которой я готовилась две недели. У меня дома были вещи, документы, заметки, нужная мне одежда. Мне нужно было домой.

Артём проводил меня до двери.

Артём в эти три месяца меня не провожал до двери ни разу. Он обычно прощался у лифта. В эту минуту он спустился со мной на парковку. Он подошёл к моей машине. Он открыл мне дверь, что он раньше не делал, потому что я ему это запретила в первую неделю работы.

Я в эту секунду этого запрета не вспомнила.

— До завтра.

— До завтра, Артём.

Я очень коротко поцеловала его.

Он очень коротко ответил.

Я села в машину.

Я выехала с его парковки.

В зеркало заднего вида я увидела — Артём стоял.

Он стоял, как стоят мужчины, которые только что отпустили женщину и которые в эту секунду думают о том, что им нужно сказать ей одну вещь — конкретную, важную, не отменимую — и которые в эту же секунду понимают, что они её сегодня уже не скажут.

Я этого не видела.

Я ехала.

В моей машине играл рэп. У меня в голове — мама Артёма, его ванна, мой папа, наш «навсегда».

Я быласчастлива .

Не «довольна». Не «в норме». Не «у меня всё хорошо». А именно —счастлива , в полном смысле этого слова, со всеми его оттенками, с пиковой версией этого состояния, у которой нет улучшенной версии.

Была одна записка на холодильнике, которую Артём мне накануне положил в сумку, и которую я нашла случайно, когда искала зубную щётку.

Записка была короткая. Тем же почерком, что у меня в понедельник утром на кухне.

«Полина. Я тебя люблю. Я тебя не отпущу. А. »

Я улыбнулась.

Я в эту минуту не могла знать, что эта записка — последняя простая записка моей старой жизни.

Я не могла знать, что в понедельник всё это закончится.

Я была счастлива.