Я кивнула.

В одиннадцать пятнадцать у меня зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран.

«Дима ».

Я уточняю — у меня в десять была презентация. Я в одиннадцать пятнадцать должна была быть в офисе, отвечать на вопросы Соловьёва. У Димы, я понимала, в эту секунду была паника.

Я не подняла трубку.

Я выключила телефон.

Это впервые в моей рабочей жизни. Я телефон в рабочее время не выключала никогда.

Я в эту секунду в моей голове очень тихо сказала Диме мысленное «Держись и… Извини».

Дима меня, я была уверена, простит. Я ему завтра объясню.

Завтра.

Я в эту секунду не знала, что у меня впереди будет завтра, в которое мне придётся объяснять не только Диме. А ещё Артёму, моему папе, моей маме, Антону, моей собственной жизни.

Завтра у меня впереди был большой объяснительный день.

А пока — пока был понедельник, мороженое из холодильника Евы, и халат, который Ева для меня держала пять лет.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я в эту минуту в жизни знала ровно три вещи.

Первая — мой холдинг купили под меня.

Вторая — Артём этого мне не сказал.

Третья — я его всё равно люблю.

И последняя из этих трёх — была самаяплохая новость дня.

Глава 24. Я думала, я тебе досталась. А я тебе была заказана

Во вторник в восемь утра я выехала из квартиры Евы.

Я у неё ночевала. Ночь была плохая. Я не спала. Я смотрела в потолок чужой спальни. Я думала.

Я в эту ночь думала об одной вещи.

У меня в моей жизни никогда не было женщины, которая в моём возрасте стояла перед таким разговором. У меня не было образца. У меня в моих книгах был Достоевский (плакать четыреста страниц), Чехов (медленно умирать в провинции), Толстой (броситься под поезд). Из современного — Сэлли Руни (молчать до конца книги). У меня всех этих моделей хватило бы на одну отдельную плохую жизнь, и ни одна из них мне не подходила.

Я решила сделать по-моему.

Я в эту ночь приняла одно решение.

Я не приду к нему в слезах.

Я не приду к нему с криком.

Я не приду к нему с эмоциями.

Я приду к нему —точно так , как пришла бы взрослая женщина к взрослому мужчине, который её обманул на серьёзные деньги. Холодно. По делу. С тем выражением лица, которое означает, что мы здесь сейчас — два профессионала, и наш разговор займёт ровно три минуты.

Я надела чёрную блузку.

Я надела чёрные брюки.

Я надела чёрные кеды.

Я собрала волосы в низкий хвост — не в наш с Артёмом небрежный хвост, а в строгий. Как на собеседование в банк.

Ева увидела меня в прихожей.

Ева не сказала ни слова.

Ева очень коротко поправила мне воротник. Поцеловала в лоб. Сказала одно:

— Я тут. После — приезжай.

— Хорошо.

Я приехала в холдинг в восемь сорок пять.

Я зашла в офис.

На ресепшне сидела хорошенькая администраторша. Она посмотрела на меня. У неё на лице я очень коротко прочитала«ты не сегодня» — это, я думаю, на каком-то корпоративном уровне в офисе уже всё знали. Это так работает. У меня вчера была презентация. Я её не провела. Артём, я подозревала, к этому утру ужезнал , что я вчера была у Евы. Игорь не из тех людей, которые не знают, где их охраняемые объекты находятся.

Я кивнула администраторше. Я пошла к лифту.

Я поднялась на этаж Артёма.

Я прошла мимо переговорной — той самой, в которой вчера происходило моё разоблачение.

Я не поглядела внутрь.

Я подошла к двери его кабинета.

Я постучала.

За два месяца наших с ним отношений я постучала ровно один раз. И этот раз был — сегодня.

— Войдите.

Я вошла.

Артём сидел за столом.

Он в эту минуту увидел меня и его лицо очень коротко поменялось.

Не в улыбку. Не в облегчение. Не в виноватое выражение. У Артёма в эту секунду на лице промелькнули три вещи одновременно — облегчение, страх и понимание. Это, я подозреваю, была единственная секунда в моей жизни, в которой я видела сразу три мужских лица в одном человеке.

Он встал.

— Полина.

— Артём. Сядь.

Артём моргнул.

Артём сел.

У нас с ним за два месяца это была первая команда, которую я ему дала, и которую он выполнил без обсуждения.

Я закрыла за собой дверь.

Я не повернула ключ — это не было нашим разговором с замком. Я просто закрыла дверь.

Я подошла к его столу. Я не села. Я осталась стоять.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Полина. Я тебе всё объясню.

— Артём.

— Полина, послушай.

—Артём .

Он замолчал.

Я очень спокойно продолжила:

— Я тебе сейчас скажу одну фразу. Я её всю ночь продумывала. У меня под подушкой эта фраза прожила восемь часов. Я хочу, чтобы ты её услышал не один раз, а каждый раз, когда ты в течение следующих десяти лет вспомнишь, как мы с тобой познакомились.

— Полина…

— Артём, не перебивай.

Он не перебил.

Я смотрела ему в глаза.

Серые. Тёмные. С тем выражением, которого у Артёма Северова я раньше не видела. Это, я полагаю, было лицо мужчины, который понимает, что он сейчас потеряет всё, и который в эту минуту не знает, как ему это пережить.

Я очень тихо сказала:

— Я думала, я тебедосталась . А я тебе былазаказана .

Артём закрыл глаза.

Очень коротко. На полсекунды. Потом открыл.

— Полина. Я тебе сейчас всё расскажу. С начала. Я хочу, чтобы ты узнала это от меня, а не от Кирилла, не от Сторожева, не от…

— Артём. Я не пришла слушать.

Он молчал.

— Полина, дай мне минуту.

— Нет.

— Полина.

— Артём. Слушай. Я с тобой не пришла разговаривать. Я тебе пришласообщить . Это разные процессы. У первого — два участника. У второго — один. Сегодня у нас второй процесс.

— Полина, я тебя люблю.

— Я знаю, Артём.

— Полина, я не…

— Я тебе скажу сейчас одну вещь, и она тебя удивит. Я тоже тебя люблю. Сегодня. В эту секунду. Сидя у тебя в кабинете. Это никак не меняет того, что я сейчас тебе скажу.

Я очень спокойно сделала вдох.

— Артём. Ты знал. Я не знала. Я тут для алгоритма. Я тут, потому что вы с Кириллом и Игорем пять месяцев назад на совещании посмотрели на мою фотографию. Я тут, потому что у вас в портфеле сделок я была отдельной строкой. Я тут, потому что у вас в холдинге я в чёрных кедах в первый рабочий день — я былазапланирована у вас .

— Полина.

— Артём, не перебивай.

— Полина, я тебя в сентябре увидел и понял, что я три месяца назад принял неправильное решение покупки. Я тебя в сентябре увидел и понял, что я тебя ни в каком алгоритме перекупать не хочу. Я тебя в сентябре увидел и понял, что у меня в моей жизни появилась…

— Это очень красиво. Я бы это в восемнадцать лет послушала с удовольствием. Я в двадцать семь это слушаю и у меня одна претензия.

— Какая?

— Ты мне это в сентябре не сказал. И в октябре. И в ноябре. И тогда, когда я тебе у твоего камина сказала «Только мой». И тогда, когда я тебе у тебя в ванне сказала «Навсегда». И тогда, когда мы с тобой шептались до пяти утра. У тебя было сто двадцать восемь возможностей мне это сказать, Артём. Я считала. Сто двадцать восемь. Ты использовал ноль.

Артём молчал.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду понимала одну вещь — мне не было плохо. Не было больно. Не было обиды. У меня в этой секунде было одно ощущение —ясности . Очень ровной. Очень профессиональной. Это была та ясность, которую я в моей жизни редко испытывала, и которая, я подозреваю, бывает только у людей, которые в эту минуту делают самое важное решение своей жизни.

— Я подаю заявление об уходе. Сегодня. По факсу. С отработкой в две недели на удалёнке, без захода в офис. Я этот алгоритм закончу, потому что я профессионал и я не подвешиваю задачи. После я ухожу окончательно. У нас с тобой больше нет ни общей работы, ни общей встречи, ни общих понедельников.