В третий раз за этот вечер.

На этот раз спокойно. Уже не голодно, как у стены. Уже не первым медленным открытием, как в начале вечера. По-другому. Так, как занимаются любовью люди, которые знают, что у них впереди — не конец вечера, а только его середина. Что у них впереди ещё одна ночь.

Что у них впереди много ночей.

И возможно, я в эту минуту подумала, — впереди у них вся жизнь.

Это была самаяопасная мысль, которую я когда-либо допускала.

Я её допустила.

Артём, я думаю, в эту минуту думал о том же.

Я уснула у него на плече.

Это, я хочу подчеркнуть, было первый раз в моей жизни, когда я уснула на плече у мужчины и мне это не мешало.

Обычно я люблю спать на боку, я храню вокруг себя пространство, я не любительница объятий ночью, я любительница своей собственной подушки.

На Артёме я уснула за полторы минуты.

На его плече. С его рукой у меня на боку. С его дыханием у моего виска.

Перед тем как уснуть, я очень коротко подумала одну вещь.

Полина.

Завтра тебе предстоит проснуться рядом с этим человеком.

И впереди у тебя целая, конкретная, отдельная жизнь, в которой этот человек будет рядом.

Ты к этомуне готова.

Ты к этомуникогда не будешь готова.

И это, как выяснилось —идеально нормально.

Потому что готовыхне бывает .

Все мы притворяемся.

Иногда у нас получается. У меня в эту субботу в Питере — получилось.

Я уснула.

Глава 18. Артём. Ведьма. Программист. И один очень плохо контролируемый человек

Я не работал в воскресенье.

Я уточняю: ябыл в офисе. Это две разные вещи.

Я приехал в офис в восемь сорок шесть. Я открыл ноутбук. Я ответил на семнадцать писем. Я провёл одну встречу. Я подписал три документа. По формальным критериям — я работал.

По факту у меня в голове крутиласьодна картинка.

Её руки на руле.

Не в постели. Не у стены номера. Не в трёх местах, которые у меня в эту пятницу появились в моей памяти на правах постоянной мебели.

А именно — еёруки на руле .

Она ведёт машину так, как будто это часть её тела. Без напряжения. С двумя пальцами на коже. С коротким движением запястья на перестроении. Я никогда раньше не обращал внимания на то, как женщины водят машины — у меня в жизни не было таких женщин. У меня в жизни были женщины, которых возили.

У Полины иначе.

Я в пятницу шесть часов сидел справа от неё. Я держал руку на её колене все эти шесть часов. Я смотрел в окно. Я смотрел на трассу. Я в основном смотрел на её руки на руле.

У меня от этого зрелища, я хочу сообщить, в пятницу, извините, былстояк практически непрерывно.

Мне тридцать два года. У меня большой опыт. Я в принципе не из тех мужчин, у которых это происходит само по себе на ровном месте. Это не подростковая случайность. Это серьёзная конкретная физиологическая реакция, которая у меня в течение последних шести часов происходила в пятницу, и которая у меня в воскресенье в офисе возникала каждый раз, когда я вспоминал её пальцы на руле, ну или её стоны подо мной, ну или то, как она банально есть пирожное — короче, дело не в действии, а в ней.

Это, видимо, был мой новый штатный режим.

Я не знал, как мне с этим жить.

Я попытался определить её.

Это мой обычный механизм. Если у меня есть необъяснимое явление, я ему даю определение, и явление перестаёт быть необъяснимым. С Полиной этот механизмне работал.

Не работал, потому что у меня кончались слова.

Умная — да, безусловно. Я знал умных женщин.

Чувственная — да, на это я не рассчитывал, я был удивлён. Я знал чувственных. Не таких.

Красивая — да, но нетак , как обычно используется это слово. Полина — это не классическая красота журнальной обложки. Полина — это лицо, которое к тебе приклеивается. Один взгляд — ты помнишь. Через год — ты помнишь. Я в эту пятницу впервые в жизни понял, что у красоты есть разные категории, и категория Полины — это та, которой я не могу подобрать профессиональное определение.

Я в итоге написал в своём внутреннем блокноте одно слово.

Ведьма.

Я не верю в эту терминологию в принципе. Я не верю в магию, я не верю в гороскопы, я не верю в энергетику. Я бизнесмен. У меня данные, у меня цифры, у меня контракты.

Но другого слова у меня для Полины Светловой не нашлось.

Она ведьма. Она у меня в крови. Она дотрагивается до педали газа в моей машине — а у меня встаёт. Она пьёт кофе из своего стакана за столом совещания — а я не слышу ни одного слова докладчика. Она проходит мимо моего кабинета — а у меня день складывается или не складывается в зависимости от того, повернула ли она голову.

Это нехимия — это слово я тоже не люблю. Это что-то другое. Что-то конкретное и неизбежное, как геометрия.

Я в первый раз в моей жизни былпойман .

И, что меня удивило, я этому былрад .

В одиннадцать утра ко мне в кабинет зашёл Кирилл.

Без стука. Кирилл к стуку относится как к рудименту прошлой эпохи.

— Я тебя поздравляю.

Я не поднял глаз от ноутбука.

— С чем?

— С Питером.

Я очень спокойно закрыл ноутбук и посмотрел на Кирилла.

— Откуда?

— Артём, я живой человек. У меня глаза. У меня уши. У меня в конце концов голова на плечах. Я тебя три недели вижу. Ты сегодня вышел из лифта с выражением лица, у которого никогда не было выражения. Я твоё новое выражение могу описать одним словом.

— Кирилл, переведи на русский.

— Артём, мы с тобой двенадцать лет вместе. Я могу не переводить. Я тебя поздравляю. И мы с Игорем планируем мальчишник за твой счёт.

Я смотрел на Кирилла.

— Кирилл.

— Да.

— Иди.

— Артём.

— Кирилл, не надо мальчишника. Не надо поздравлений. Не надо никаких комментариев. Я тебе говорю как старший партнёр младшему партнёру:выйди из моего кабинета.

— Артём.

— Что.

— Ты улыбаешься.

Я перестал.

Я не знал, что я улыбаюсь. Это было автоматически. Это, видимо, моё новое состояние организма.

— Кирилл. Я тебя сейчас выгоню.

— Артём, я ухожу. Но один последний вопрос.

— Кирилл, не сейчас.

— Артём, всё ещё про неё.

— Беляев.

— Я ушёл. Я ушёл. У меня глаза в пол. Я тебя люблю.

Кирилл вышел.

Я остался.

Я смотрел в закрытый ноутбук, потому что Кирилл прав был в одной вещи.Я улыбался . Я с собой это явление обнаружил впервые за тридцать два года.

Через десять минут вошёл Игорь.

Молча.

Игорь не задаёт вопросов. Игорь у меня в кабинете обычно сидит десять-двадцать минут, и его молчание — это его форма коммуникации.

Сегодня Игорь сел в кресло. Игорь посмотрел на меня. Игорь сказал одно слово:

— Поздравляю.

Я кивнул.

Игорь кивнул в ответ.

Игорь, в отличие от Кирилла, никогда не комментирует. Игорь просто фиксирует. У него для этого есть весь набор инструментов: глаза, уши, и три слова в активном словаре.

Игорь посидел в кресле минуты три. Игорь встал. Игорь подошёл к двери. У двери Игорь обернулся и сказал — впервые за полгода, кажется, такое длинное предложение:

— Артём. Я за тебя рад. Но если ты её обидишь — я с тобой здороваться перестану.

Игорь вышел.

Это была угроза. Если Игорь со мной перестанет здороваться — это для меня хуже, чем если бы он, скажем, меня застрелил. У нас с Игорем двенадцать лет совместной работы. Игорь со мной здоровается каждый рабочий день, утром, у входа в офис, одним кивком. Если он перестанет — у меня в жизни перестанет хватать одной важной константы.

Игорь это знал.

Я тоже.

Я в эту минуту понял, что я завёл себе одного очень серьёзного союзника. У моей женщины теперь есть Игорь Корсаков. Я обязан был это иметь в виду.