Мы двигались медленно. Долго. Мучительно долго. Глаза в глаза. Это было самоеинтимное чувство, какое я когда-либо испытывала с мужчиной. Это было не про оргазм — оргазм мы уже отдали в первый акт. Это было проконтакт . Глубокий. Прямой. С двумя людьми, которые смотрят друг другу в глаза, пока их тела делают то, что они должны делать.

Когда мы кончили — мы кончили вместе. Это, я хочу отметить, в моей жизни происходилодва раза. Один раз — случайно, в восемнадцать. И один раз сейчас, в Питере, с мужчиной, в которого я была официально влюблена и которому я только что это сказала собственной слезой.

Мы лежали в кровати.

Я на боку, лицом к нему. Он на спине, рука под моей головой.

Артём очень тихо сказал в моё плечо:

— Полина.

— Да.

— Я закажу нам ужин в номер.

— Прямо сейчас?

— Через двадцать минут. У нас впереди вторая ночь. Нужны углеводы. Это медицинский факт.

Я рассмеялась.

Я рассмеялась громко, в подушку.

Артём рассмеялся со мной — впервые за весь этот вечер.

Это было самое лучшее, что я слышала в этой жизни.Смех Артёма Северова в номере отеля в Питере в субботу в восемь вечера . Я записала эту секунду в свой внутренний архив, и я её, видимо, буду оттуда доставать всю свою оставшуюся жизнь.

Артём заказал ужин.

Артём заказал мне пасту («ты, я заметил, любишь пасту»), себе стейк, бутылку красного, шоколадный мусс, фрукты, кофе, и почему-то банку оливок. Я не уточняю, зачем оливки. Я в эту минуту любила Артёма так сильно, что я не задавала вопросов.

Через двадцать минут пришёл официант.

Я в эту секунду была в халате. Артём в брюках и в расстёгнутой рубашке. Официант — молодой парень — посмотрел на нас, понял, что в этом номере происходит, и был совершенно профессионален. Я ему за это была благодарна.

Мы поели.

Мы говорили обо всём и ни о чём. Я рассказала ему про Барсика. Он мне про мать (один раз; коротко; видно было, что это для него до сих пор сложная тема). Я рассказала про папу. Он про шрам на боку (короткая история, на которую я до конца не дослушала, потому что было больно слышать).

Это был первый нормальный разговор в моей жизни с этим мужчиной.

И в эту секунду я понимала — это, наверное, не последний.

После ужина мы пили вино.

Мы пили вино около окна. Я в халате. Он без рубашки. На улице синий питерский вечер. На окне отражения нашего номера.

Я допила свой бокал.

Я повернулась к Артёму.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Что?

— А теперь — не медленно.

Артём моргнул.

А потом — впервые с шести часов вечера — у него в серых глазах что-то очень коротковспыхнуло .

— Уверена?

— Уверена.

Артём поставил свой бокал.

Артём подошёл ко мне.

Артём — не глядя в глаза, без всяких предисловий — взял меня за бёдра, и буквальноподнял . Я уточняю — поднял, как поднимают женщину, когда хотят, чтобы она оказалась там, где её хочет видеть мужчина.

Меня в эту секунду прижало к стене.

Стена была холодная. Спина моя — холодная. Артём — горячий.

Я обвила его ногами за талию.

Халат соскользнул с моих плеч.

Артём вошёл в меня — не медленно, не аккуратно, как полчаса назад в кровати. Резко.Полно . С тем мужским стоном в моё ухо, который означал, что он две недели держался, потом полчаса делал вид, что он держится медленно, и сейчас наконец отпустил все ограничения.

Я закричала.

Я не помню, что я кричала. Я подозреваю, что часть слов, которые я кричала, были по-русски. Часть — на каких-то посторонних языках. И часть — была не слова, а просто звуки.

Артём двигался жёстко. Глубоко. С тем темпом, который не оставляет времени на мысли. С той амплитудой, которая выбивала из моей головы все мысли.

Да у меня и не было мыслей.

У меня было одно ощущение — стена за спиной, мужчина впереди, тёплое дыхание у моего уха, и собственное тело, которое в эту секунду в его руках работало так, как оно никогда в моей жизни ни с кем не работало.

В какой-то момент я попыталась отвернуть голову — не для того, чтобы не смотреть, а просто потому что у меня глаза сами закрывались, и мне хотелось уткнуться в его шею и простобыть .

Артём этого не позволил.

Артём очень спокойно, не сбиваясь с ритма, перехватил мой подбородок одной рукой и развернул моё лицо обратно к себе.

— Не отворачивайся.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. Серые глаза в полусантиметре от моих.

— Смотри на меня. До конца.

Я смотрела.

Я не отрывала глаз ни на секунду — и от этого, я думаю, былохуже , чем если бы я их закрыла. Потому что в эту секунду, когда мы оба смотрели друг другу в глаза, и его тело входило в моё с тем темпом, с которым тело входит в тело, когда мужчина больше не сдерживается — у меня внутри одно за другим перестало работать всё, и осталось только это. Его серые глаза в полусантиметре. Моё дыхание на его губах. Его дыхание на моих.

А потом — за несколько секунд до того, как я кончила — Артём наклонился к моему уху и сказал, очень тихо, тем самым низким голосом, в котором не осталось ни одной формальной интонации:

— Сейчас.

— Что.

— Кончи. Сейчас. Для меня.

Я кончила третий раз за этот вечер, туго сжимая его внутри.

Артём почти сразу за мной с глухим стоном в мою шею. С тем дыханием, которое мне в эту секунду было важнее, чем мой собственный пульс.

Мы стояли у стены.

Я обвитая вокруг него. Он держал меня под бёдра. Никто из нас не двигался ни секунды. Просто — дышали.

А потом он очень тихо сказал в мою шею:

— Я тебя люблю.

Я очень-очень спокойно закрыла глаза.

Я хочу зафиксировать одну вещь.

В моей жизни мне говорили «Я тебя люблю» четыре раза. Один раз — в институте, парень, имя которого я уже забыла. Один раз — Никита, ему было двадцать один, он говорил по привычке. Один раз — мой бывший шеф в Москве (это была пьяная история, я её не считаю в общую статистику). И один раз — Лука Бенедетти в Берлине, на корпоративе, в виде шутки на ломаном русском.

Артём былпятый .

И впервые в моей жизни это было сказанопо-настоящему .

Без вопросительной интонации. Без проверки на реакцию. Без надежды, что я скажу в ответ то же самое. Просто констатация. У мужчины внутри есть факт, и мужчина этот факт назвал.

Я открыла глаза.

Я посмотрела на Артёма.

Серые. Тёмные. Глубокие.

— Артём.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо отвечать. Я тебе это не для того сказал, чтобы ты ответила. Я тебе это сказал, потому что я устал держать это внутри. Ты можешь промолчать.

— Я тебя тоже.

Я не была уверена, что яименно так собиралась это сказать. Я подозревала, что в моём первом ответном признании в любви будут какие-то фанфары, или огни, или какая-то особая интонация.

Получилось три слова. У стены питерского отеля. С моими голыми ногами вокруг его пояса. С его рукой у меня на спине.

Артём в эту секунду — впервые с того момента, как мы зашли в этот номер — закрыл глаза.

На секунду.

Когда он их открыл, в них было то выражение, которое яточно запомнила.

Это былапобеда . Не моя, не его. Просто победа. Тихая. Серьёзная. Окончательная.Общая.

Мы перешли обратно в кровать.

Артём меня тудаперенёс . На руках. У меня к этой минуте ноги уже не очень хорошо работали — три оргазма за два часа дают такой эффект, я в этом убедилась на собственном опыте.

Артём положил меня. Он лёг рядом. Он притянул меня к себе. Моя голова на его груди. Его рука у меня в волосах.

Мы лежали.

Долго.

Я слушала, как у него бьётся сердце. Медленно. Ровно. Как у человека, у которого что-то очень важное только что встало на место.

В одиннадцать вечера он повернулся ко мне.

Очень медленно. Без слов.