У меня не было одного варианта — варианта, в котором Артём говорит сразу всё, что мне нужно было услышать, и не просит меня ни о чём.

Я к этому варианту не была готова.

Я очень глубоко вдохнула.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Да.

— Я тебя слушаю две недели.

— В смысле?

— В смысле у меня в голове две недели звучит твой голос. Ты мне эти две недели снова и снова объясняешь. Ты мне за эти две недели в моей голове сказал примерно всё, что ты только что сказал на этой кухне. С разными интонациями. С разными аргументами. У меня в моей голове ты был очень убедительный.

— Полина.

— Артём, послушай. Я к тебе сегодня приехала не для того, чтобы тебя слушать. Я это всё уже слушала. Я приехала проверить одну вещь.

— Какую.

— Я приехала проверить, изменился ли ты.

Артём смотрел на меня.

— И?

— Изменился.

Артём очень коротко закрыл глаза.

Только на полсекунды.

А потом — открыл и посмотрел на меня.

— Полина.

— Я тебя не прощаю.

— Я знаю.

— Я тебя пока не прощаю. Это пока. Может, через год. Может, через десять лет. У меня в этом нет графика. У меня есть только одно ощущение — я тебя сейчас не прощаю. Я не уверена, что это правильное слово. Может быть,ещё не прощаю .

— Полина.

— Артём, слушай. Я тебе тоже скажу одну вещь — и больше сегодня говорить не буду.

— Хорошо.

— Я в эти две недели работала. Не на холдинге — над собой. Я с этой моей работой пришла к одному выводу.

— Слушаю.

— У меня в моей жизни был один мужчина, который мне говорил«я тебя люблю» шесть лет — и не любил. У меня в моей жизни есть мужчина, который мне не говорил«я тебя люблю» три недели — и любит. Я в этой разнице очень внимательно разобралась. Я её для себя сформулировала. И, Артём — я в этой разнице сегодня выбираю тебя.

Артём не сразу ответил.

Артём смотрел на меня.

В его серых глазах — впервые за весь этот вечер — у меня что-то очень короткоблеснуло . Я не была уверена. Это либо была слеза, либо был свет лампы. В этом возрасте у мужчин разницу провести сложно.

— Что это значит?

— Это значит, что я буду пытаться.

— Со мной?

— С тобой.

— Полина.

— И это значит, что у нас с тобой впереди невозвращение . Это значит, что у нас с тобой впереди — другое. Новое. Не то, что у нас с тобой было. У того не было правды в фундаменте. У этого — будет. Я этому новому буду учиться. Ты этому новому будешь учиться. Возможно, у нас получится. Возможно, нет. Я тебе сейчас не обещаю, что получится. Я тебе обещаю только одно — я буду пробовать.

— Спасибо.

Я очень коротко улыбнулась.

Я уточняю — это была не моя обычная улыбка. Это была короткая, аккуратная, тихая улыбка. У меня лицо в эти две недели разучилось улыбаться по-настоящему. Я ему сегодня — первое движение.

— Не за что, Артём.

Мы сидели на кухне.

Я допила кофе.

Артём очень спокойно встал. Налил ещё. Сел.

Мы молчали.

Очень-очень долго.

Это молчание было самое странное молчание в моей жизни. Оно не было неловким. Оно не было тяжёлым. Оно былоновым . Как будто мы с Артёмом за этим столом учились заново сидеть друг с другом — без секса, без работы, без алгоритма, без Глеба, без камина, без подвернутых рукавов и без обещаний. Просто два человека на кухне.

Я в эту минуту поняла одну важную вещь.

Любовь — она не только в страсти, в большом разговоре, в обнимании у стены, в шёпоте до утра. Любовь — иногда — это умениемолча сидеть на чужой кухне у мужчины, который тебя предал и который тебя любит, и ничего у этого молчания не требовать.

Я этому в моей жизни никогда раньше не училась.

Я в этот четверг впервые начала.

В одиннадцать вечера я встала.

Артём не пытался меня удержать.

Артём очень спокойно встал. Артём очень спокойно пошёл со мной к двери. Артём не предложил остаться. Артём не предложил отвезти. Артём не сказал«позвоню завтра» .

Это, я в эту минуту понимала, и былоновым Артёмом.

Старый Артём был бы у меня сейчас на руках под локоть. Старый Артём уже бы вёз меня к моему дому. Старый Артём у меня в сумке оставил бы записку.

Новый Артём мне давал пространство.

Я в эту секунду в моём пальто, в коридоре его квартиры, очень тихо сказала:

— Артём.

— Да.

— Я тебе напишу.

— Когда?

— Не знаю. Не завтра. Может, в воскресенье. Может, через неделю. Я тебе напишу, когда я буду готова видеть тебя ещё раз.

— Хорошо, Полина.

— Артём.

— Что.

— Не пиши мне первым. Я тебя прошу.

— Я не буду.

Я открыла дверь.

Я в дверях остановилась.

Я повернулась к Артёму.

Я очень спокойно — и одновременно очень-очень осторожно — поднялась на цыпочки.

Я очень коротко поцеловала его в щёку.

Не в губы.

В щёку.

Это был совершенно другой жест.

Артём не пытался превратить его в другой.

Артём очень спокойно — и одновременно очень благодарно — закрыл глаза на полсекунды.

Я вышла.

Дверь за мной закрылась.

Я пошла к лифту.

В лифте я в зеркале увидела себя.

У меня лицо быложивое . Впервые за две недели. На моих губах — едва заметная улыбка.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я невыиграла сегодня.

Я непроиграла сегодня.

Я сегодня —начала что-то новое.

Это было лучшим, что у меня в эти две недели получилось.

Эпилог. Шесть месяцев спустя

Прошло шесть месяцев.

С того самого нового начала до сегодняшней субботы.

Мы за эти полгода съехались. Не в Хамовники. У меня было одно условие: жильё должно быть наше общее, не принадлежавшее до этого ни одному из нас по отдельности. Мы нашли квартиру в Пресненском районе. Двенадцатый этаж. Три спальни — одна мой кабинет, одна Артёма, одна наша. Камин (мы оба теперь относимся к каминам серьёзно). Большое окно. И Барсик, который приезжает к нам на выходные раз в две недели и уже считает наш диван своей второй официальной территорией.

Сейчас, в четыре часа дня субботы, у моих родителей за городом Барсик спит у Артёма на коленях. Пять лет назад это было бы невозможно. Барсик в принципе не сидел на коленях у мужчин. У него в системе ценностей мужчина — это категория, которой можно пользоваться (открывает банки, тискает по утрам, разбирается с шумами по ночам), но к которой нельзя примыкать.

Артём это правило сломал. Хотя кому я вру — он сломал нашего кота ещё в первую встречу, и усатый предатель даже бровью не повёл.

Я иногда ловлю их в одной позе: Барсик спит, Артём читает. У меня в эти моменты в груди что-то очень сильно сжимается. Я уже привыкла, что меня сжимает изнутри по поводу Артёма несколько раз в день. Я больше не сопротивляюсь.

В эту субботу Светловы принимали.

За столом — все. Папа во главе. Мама слева от него. Антон напротив папы. Артём рядом со мной, справа от мамы. И Кирилл с Игорем, которых папа в этот раз позвал сам, потому что за полгода они с Артёмом сошлись близко, и Артём как-то невзначай сказал папе, что у него есть два друга, без которых в жизни сложно, а папа сказал: «Привози. Я и таких подружу».

Папа подружил.

У моего папы талант: он любого человека за два разговора превращает в родственника. Кирилл за полгода стал почти что вторым сыном. Игорь — стал шурином, хотя по крови никем. Для мамы они все теперь её мальчики, которых она кормит по очереди и которым тайком от папы пишет в семейном чате: «Нужна добавка».

И — самое удивительное — за столом сидела Ева.

Моя лучшая подруга. В чёрном брючном костюме, в красной помаде, с тем выражением лица, которое означало: «Я тут, потому что я лучшая подруга почти невесты, но я не радуюсь».

Я пока не невеста. Артём мне ничего официально не предлагал. И я, если честно, не ждала кольца, коробочки, ресторана с музыкантами. У меня было ощущение — очень тихое, очень новое, — что мы с ним давно уже всё решили между собой, без слов, и что когда-нибудь мы это просто оформим, тихо, для себя, никому заранее не объявляя. Мне это ощущение нравилось. Оно было только наше.