К четырём часам я выехал из офиса.

Я ехал к матери.

У моей матери квартира на Соколе. Я ей её купил пять лет назад, когда у меня появилась первая нормальная сделка. До этого у неё была однокомнатная в Жулебино, куда мы переехали, когда отец ушёл. Я в этой однокомнатной прожил с ней с двенадцати до двадцати четырёх. После двадцати четырёх я съехал и за следующие три года вытащил мать сначала в нормальную съёмную, потом в свою.

Это не история, которую я рассказывал кому-то. Это просто то, что было.

Я позвонил из машины.

— Мам, я подъезжаю.

— Артёмушка. Я готова.

— Что готова?

— Артёмушка, не делай вид, что ты не понимаешь. Я твоя мать. Я тебя тридцать два года назад родила. Если ты в воскресенье вечером сам ко мне приезжаешь, и просишь поговорить — я знаю, что я готова.Кого я не готова, я уточню при встрече.

Я положил трубку.

Моя мать — Елена Сергеевна Северова — за свою жизнь видела два больших шторма. Первый — когда ушёл отец. Второй — когда я в восемнадцать сказал ей, что я переезжаю на стройку, потому что мне нужны деньги. Оба раза она пережила. Она моя мать. Она крепкая.

Но я знал её главную особенность. Моя мать чувствовала меня кожей. У неё в этом плане было что-то от ясновидящей.

Мать открыла дверь.

Маленькая, в свитере, в очках, с седыми волосами, собранными в низкий пучок.

Она посмотрела на меня и сказала —до того, как я открыл рот,до того, как я снял пальто,до того, как мы сели за стол:

— Кто она?

Я молчал.

Я в эту секунду понял одну вещь: моя мать меня всё это время видела. Все эти двадцать лет, в которые я думал, что я закрытый, контролируемый и непрозрачный. Она меня всегда видела.

— Мам.

— Заходи, Тём. Я тебя ждала.

Мы сели за стол.

Мать налила мне чай. Положила сырник с вареньем (мать всегда печёт сырники к моему приезду — это её ритуал, не мой). Села напротив.

Она ждала.

Я не знал, с чего начать.

Я в своей жизни не разговаривал с матерью о женщинахникогда . У меня их было несколько — мать о них не знала. Я их к ней не приводил. Я никогда не считал, что у меня есть, что про них сказать.

С Полиной у меня было, что сказать.

Я начал плохо. Я начал хорошо в плане деталей (имя, возраст, профессия), и я начал плохо в плане эмоций. У меня в эмоциональном словаре нет хороших инструментов.

— Мам. Её зовут Полина. Ей двадцать семь. Она программист. Она работает в моём холдинге, в команде Димы.

— Хорошо. И?

— Мам. Я не очень умею об этом говорить.

— Артём, попробуй.

Я попробовал.

— Я её хочу. Я её уважаю. Я о ней думаю круглосуточно. Я ради неё в пятницу первый раз в моей сознательной жизни не работал. Я ради неё переписал свой график на следующие три месяца. Я её всё. И я не знаю, как это объяснять. У меня нет слов.

Я остановился.

Я в эту секунду думал, что я выгляжу очень глупо. Тридцатидвухлетний мужик, в своей лучшей форме, в кашемировом свитере, у матери, не находит слов.

Мать смотрела на меня.

Долго.

А потом она очень тихо сказала:

— Ты её любишь.

— Мам, это слово.

— Я знаю, какое это слово. У тебя с ним плохие воспоминания. У меня тоже. Но мы не виноваты, что слово хорошее, а у нас в семье его испортили. Артёмушка, она тебя любит?

Я подумал.

Я подумал о том, как она в пятницу у стены в Питере сказала«Я тебя тоже» без подготовки и без огней.

— Любит.

— Хорошо. Тогда привези её.

— Мам.

— Родной, я не буду её ругать. Я не буду её испытывать. Я её просто хочуувидеть . Я хочу понять, какая она. Я двадцать лет жду этого момента, дай мне его.

Я молчал.

Я молчал, потому что у меня в горле что-то очень странно сжалось. Я уточняю — мужчины моего профиля от этого не плачут. У меня плохая физиология для слёз. Но в эту секунду я былблизок .

— Хорошо, мама. Я её привезу.

— Когда?

— Через две недели.

— Артёмушка, я буду печь.

— Мама, ты всегда печёшь.

— Я буду печь больше.

Я выехал от матери в восемь вечера.

Я не торопился.

Я ехал по Москве, по знакомым улицам, по своему обычному маршруту. На радио ничего не включал. У меня в машине обычно тишина. Сегодня особенно.

Я думал об одной вещи.

Я в тридцать два года, в этот ноябрьский воскресный вечер, сделал три вещи, которые я никогда раньше в моей жизни не делал. Я сказал женщине вслух«я тебя люблю» . Я попросил у матери разрешения её привезти. И я сейчас ехал по Москве с одним конкретным планом — в понедельник утром я пойду в её кабинет и я скажу ей одну фразу, после которой у нас с ней начнётся следующий этап.

Этой фразой будет:

Полина. Поехали к моей матери.

Просто. Без обёртки. Без объяснений. Я знал её — она поедет.

И в эту минуту, в моей машине, ехал домой с пониманием одной простой вещи:

Я её больше из своей жизни никуда не выпущу.

Не потому что яне отдам . А потому что мы оба этого не хотим.

У меня это в первый раз.

У неё, я был уверен, тоже.

Глава 19. Папа, это Артём. Артём, это шашлык

В воскресенье утром Ева мне присылала сообщения каждые десять минут.

Ева: Полина.

Ева: Я знаю, что ты в Питере.

Ева: Я знаю, что ты с ним.

Ева: Я не сплю с пятницы.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: Когда ты вернёшься, ты приедешь ко мне. Я готовлю тажин. Я открываю две бутылки. Ты говоришь ВСЁ.

В воскресенье вечером я была у неё.

Ева открыла дверь — в халате цвета горящей нефти (это её одежда для серьёзных бесед, я уже это знала), с бокалом в руке, с открытой бутылкой на столе.

— Полина.

— Ева.

— Сядь. Расскажи.

Я села. Я выпила полбокала. Я очень спокойно сказала:

— Ева. Кажется, я влюбилась.

Ева замерла.

Очень долго.

А потом — впервые за пятнадцать лет нашей дружбы — Ева заплакала.

Тихо. По щекам. Не дёргая плечами. Не закрывая лицо. Просто — слёзы.

— Ева, что ты.

— Полина, я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя предупреждала.

— Когда?

— Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя главная функция в твоей жизни. Я живу для того, чтобы тебя предупреждать, а ты живёшь для того, чтобы меня игнорировать. У нас отличная система.

— Ева.

— Полина. Я за тебя счастлива. Я за тебя плачу. Я в эту секунду тоже немного завидую, не буду врать. Но в основном, я счастлива.

Я её обняла.

Мы сидели в обнимку минут пять. Ужин на столе остывал. Это нас не волновало.

Когда мы расцепились, Ева вытерла глаза, посмотрела на меня и сказала тоном профессионального журналиста на пресс-конференции:

— Полина. Что дальше.

— Ева, я не знаю что дальше.

— Полина, ты должна знать. Где он сейчас? Что у вас по плану? Когда вы съезжаетесь? Когда вы знакомитесь с родителями? Я тебе задам неудобные вопросы по двадцать пунктам. Я тебя профессионально мучаю.

— Ева, он сегодня поехал к своей матери.

Ева моргнула.

— Полина.

— Что.

— Он поехал к матери. Сам. По собственной инициативе. На следующий день после Питера.

— Да.

— Полина, мужчины такого типа к матерям сами не ездят. Они ездят, когда их жена их заставляет. Если он едет сам — значит, у него план.

— Какой план.

— Полина, тебе ехать к ним обоим. К матери. А до этого — к твоим. Готовься. Это лавина.

Я очень глубоко вдохнула.

Я в эту секунду очень-очень не была готова к лавине.

В понедельник утром Артём зашёл ко мне в кабинет.

Без стука. До этой пятницы он стучал. После Питера перестал.

Я подняла голову от ноутбука.