— Принято.

— Кирилл. Подними наши старые контакты. Те, к которым мы двенадцать лет не обращались. Возможно, мне потребуются.

— Принято.

— Игорь — ещё одно.

— Да?

— Дай Полине охрану. Скрытую. Без её ведома. Лучшего из своих. На двадцать четыре часа в сутки.

Игорь моргнул.

— Артём. Она заметит.

— Она программист. Она в этих вопросах не настолько внимательная. Поставь хорошего человека. Я с ней потом разберусь сам.

— Принято.

Кирилл с Игорем вышли в семь.

Я остался в кабинете.

Я смотрел в окно. На улице — Москва, в огнях. У меня в кабинете — тишина.

У меня в голове крутились — три фразы.

Первая — моей матери:Не повтори ошибку отца. Не уйди, когда станет страшно .

Вторая — отца Полины, в его кабинете, три недели назад.

И — третья. Моя собственная. Только что.

Дай Полине охрану.

Я в своей жизни никому не давал охрану. Я считал это излишним. У меня самого охраны не было — мне Игорь периодически предлагал, я отказывался. У меня было другое:я не лез туда, где меня могло задеть . Это работало.

Сегодня — впервые в моей жизни — я попросил охрануне для себя .

Это, я понимал, был мой первый по-настоящему семейный поступок. У меня раньше семьи не было — у меня была мать, я её защищал по обстоятельствам. Сейчас у меня появился второй человек, для которого я обязан был выстраивать защиту.

Защита моей женщины.

Эта формулировка у меня в голове прозвучала впервые. Я её зафиксировал, как фиксирую важные деловые формулы.

Я в эту секунду подумал об одной вещи.

Я не уйду.

Не сейчас, мама. Не через неделю, мама. Не через год.

Никогда.

Глава 21. Артём. Скажи ей. И четыре дня молчания

В понедельник в восемь утра у меня в кабинете собрались Игорь и Кирилл.

Полины не было. Полина в эту минуту, по моим данным, ещё спала. Я её этим утром не разбудил — мы спали у меня, и я в шесть встал, посмотрел на неё, и решил, что в её сегодняшнем сне есть нечто, что важнее, чем моя необходимость её разбудить. Я выехал в офис, оставив записку на кухне у её любимого кофе.

У меня в эту неделю появиласьновая привычка — оставлять записки. Я раньше записки не оставлял. У меня в записках обычно были короткие, ровные фразы:«будь к шести», «ушёл в офис», «попил молоко» . Сегодня я написал:«Спи. Кофе на столе. Я тебя люблю. А.» — и оставил. Я в этой записке узнал себя плохо. У меня в моей жизни не было такого Артёма.

Я ехал в офис с одним пониманием, что мне сегодня предстоит разговор с Игорем и Кириллом, и что этот разговор у меня будет тяжёлый.

Я не ошибся.

Игорь открыл ноутбук.

Игорь повернул его к нам.

На экране была схема. Сторожев. Хедхантер. Контора-посредник. Три номера счетов. Один офшор. Один человек в Латвии, которого я в принципе знаю — мы с ним десять лет назад пересекались по одному проекту.

— Артём. Кирилл. Сторожев подошёл слишком близко.

— Конкретно?

— На прошлой неделе он встречался с тремя из наших старых партнёров. Двое отказались. Один — пока думает. Я узнал кто думает. Я с ним поговорю на этой неделе. Если он согласится — у Сторожева в руках будет рычаг, через который он может надавить на нас по нашему бизнесу. Не на Полину напрямую. На нас. И через нас — на Полину.

— Сроки?

— Двенадцать дней. Я считал. Двенадцать дней до того, как у Сторожева сложится конструкция, которую сломать будет уже сложно.

Я молчал.

Я смотрел на схему.

В голове работал мой обычный режим — стратегический. У меня в голове в эту минуту прорабатывались четыре варианта противодействия, три из них с конкретными именами и контактами, один — с обращением к одному человеку из моего прошлого, к которому я не обращался шестнадцать лет.

Кирилл, против обыкновения, не пошутил.

Кирилл очень спокойно сказал:

— Скажи ей.

Я поднял глаза.

— Что.

— Полине. Скажи ей. Про Сторожева. Про охрану. Про всё.Сейчас . Пока не поздно.

— Кирилл, она сейчас в нормальном состоянии. Если я скажу — она перестанет быть в нормальном состоянии. У нас полная вовлечённость в её жизнь. У неё на работе всё хорошо. У неё дома — у меня — всё хорошо. Если я обрушу на неё информацию о том, что у неё сейчас за спиной охрана, что её сегодня хедхантер подсылал не сам, и что у нас впереди двенадцать дней до точки невозврата — онауйдёт , Кирилл. У неё характер не из тех, кто молча принимает.

— Артём.

— Что.

— А если ты не скажешь, и она узнает сама — она уйдётнавсегда .

Кирилл смотрел на меня.

И Кирилл в эту минуту был на сто процентов прав. Я это понимал.

Но я этим пониманием не воспользовался.

Я молчал.

У меня в голове в эту секунду крутилось ровно то, что Кирилл сказал. И крутилось — глубже.

Потому что если Полина узнает про Сторожева — она узнает не только про Сторожева.

Она узнает другое.

Она узнает, что наш холдинг мы с Кириллом и Игорем купили в начале осени. За один миллиард двести миллионов. Что это была не очередная сделка из нашего портфеля. Что мы за этой сделкой шликонкретно — ради одного алгоритма, который написала одна программистка в Берлине. Программистка по имени Полина Светлова. Я знал её имя за три месяца до того, как она в ноябре вылила мне латте на костюм.

Она думала, что её хедхантили на эту позицию — её хедхантили. Это была организованная нами история. Через двух человек, через одну рекрутёрскую контору. Полина приехала в Москву на работу, которой бы не было, если бы я с Кириллом и Игорем три месяца её не строили.

Она в нашем холдинге былане случайной встречей.

Она быламишенью .

Я ей про это никогда не говорил.

И сейчас, если я скажу ей про Сторожева — я обязан сказать и про это. Потому что Сторожев ей сам скажет в день, когда поймёт, что проиграл. Это его стиль. Сторожев двенадцать лет назад был четвёртым в нашей с Кириллом и Игорем компании. Мы его вытолкнули. У него к нам — длинный счёт. У него к моей женщине — мстительный интерес. Он этим интересом её добьёт раньше, чем разрешит мне с ней встречаться спокойно.

Полина услышит про Сторожева и поймёт за десять секунд. Она поймёт, что её отношения со мной начались не на парковке в сентябре. Они начались за есяца до парковки, в моём кабинете, на совещании, где я Кириллу с Игорем показал её фото и сказал:«Вот. Это та, кто нам нужна. Берём холдинг ради неё.»

Она этого не простит.

Никогда.

И, что хуже, она будет права.

Игорь впервые за всё совещание открыл рот не для рабочего вопроса:

— Артём. Кирилл прав.

Я молчал.

Я в эту секунду подсчитывал риски. У меня в голове, как обычно, работала табличка. С одной стороны — её возможный уход (риск девяносто пять процентов, расчётный). С другой — невозможность защитить её, если она будет ходить по миру, не зная, что у неё за спиной. С третьей — её возможный уходнавсегда , если она узнает сама (риск сто процентов).

Логика выдавала ровный ответ — сказать сегодня.

Логика выдавала ровный ответ. Я этому ровному ответу не последовал.

Я очень спокойно сказал:

— Завтра.

— Артём.

— Кирилл, я тебе сказал — завтра. Я с ней поговорю. Я выберу момент. Я необрушу на неё всё сразу. Дай мне время на это.

— Артём.

— Что.

— Это твоё «завтра» — не завтра. Я тебя знаю двенадцать лет.

— Кирилл, выйди.

Кирилл вышел.

Игорь у двери обернулся и сказал одно слово:

— Артём.

— Да?

— Скажи.

Игорь вышел.

Я остался в кабинете один.

Я понял три вещи.

Первая — Кирилл прав.

Вторая — Игорь прав.

Третья — я всё равноне скажу .

В понедельник вечером Полина пришла ко мне в кабинет.

С двумя стаканами кофе. С её улыбкой, которая в моей жизни появилась примерно в Питере и больше из неё не уходила.