Я смотрела на Луку.

Я смотрела на Луку с тем чувством, которое у меня в моей жизни появлялось редко — с глубоким, чистым, профессиональным уважением.

— Лука.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

— Я доем пасту. И уйду.

— Не торопись. Доедай нормально. Он подождёт. Поверь мне — такие как он, всегда ждут.

Я доела пасту.

Я расплатилась со своей частью. Лука не стал спорить — Лука знал женщин, которые сами расплачиваются.

Я поцеловала его в обе щеки.

Я пошла к выходу.

У выхода я остановилась.

Я повернула голову.

Я посмотрела через зал на столик у окна.

Артём сидел один. Чёрный костюм. Чёрный кофе. Никакой блондинки рядом — её, кажется, никогда и не было, я её мысленнодорисовала .

Артём смотрел на меня.

Я смотрела на Артёма.

Я не подошла.

Я вышла из ресторана.

Я села в машину.

Я положила руки на руль.

И только тогда — только тогда — я очень тихо сказала вслух, обращаясь к самой себе, к моему рулю, к моей S5:

— Я приду к нему. Сама. Через неделю.

Это было моё новое решение.

Я не была уверена, что я его выполню.

Но яхотела его выполнить.

И это уже было — много.

Глава 15. Лучший способ забыть бывшего — не вспоминать. Худший — встретить

После понедельника прошло четыре дня.

Я хочу сообщить, для тех, кто следит за моей бухгалтерией: четыре дня — это много. Четыре дня — это девяносто шесть часов. Девяносто шесть часов я ходила на работу, ела, спала (плохо), разговаривала с Евой по телефону, два раза не ответила маме (мама за это меня потом отдельно отчитала), и в каждую конкретную секунду этих девяноста шести часов очень-очень сознательно не думала об одном конкретном мужчине.

Это, как любой нормальный человек уже понял, эквивалентно тому, что я думала о нём в каждую конкретную секунду.

Артём вёл себя как Артём после понедельника.

Онне приходил в мой кабинет. Не звонил. Не писал. Не делал ничего такого, что могло бы быть истолковано как давление.

Зато онждал .

Я очень хорошо знала, что он ждёт. Я это чувствовала спиной. Я это видела по его кивкам в коридоре — обычным, вежливым, но с чем-то очень спокойным в глазах. Я это чувствовала по его коротким «Полина» в начале каждого делового письма, которое он мне присылал.

Он ждал.

Он сказал «я подожду».

Он подождал.

Это была самаяневыносимая форма давления, какую я когда-либо испытывала. Не давление действием. Давлениетерпением . Это, как выяснилось, гораздо хуже.

К пятнице я почти решила к нему пойти.

«Почти» — потому что в пятницу позвонила мама.

В субботу был день рождения Антона.

Антону исполнилось тридцать один. Антон отмечал в загородном доме у родителей. Антон сказал, что будут «свои» — то есть человек двенадцать.

Я приехала к двум часам.

В кедах. В джинсах. В толстовке с надписью на иностранном (мама всегда меня за неё ругает — мама считает, что приличной девочке нельзя ходить в одежде с надписями на иностранном, потому что «вдруг это слово неприличное, ты же не знаешь»; я тогда обычно говорю «мама, это слово „кофе“», и мама обычно отвечает «ну, может быть, у них это значит другое»).

За столом в саду — папа, мама, Антон, я. Уже сидел один незнакомый мне человек — высокий, тёмный, с приветливой улыбкой, по имени Игорь (другой Игорь, не мой Игорь, у этого Игоря была фамилия Лазарев и работал он с Антоном вместе).

Барсик уже был на своей табуретке. Барсик меня встретил взглядом — он, видимо, не одобрял, что я приехала в субботу, а не в воскресенье, потому что в субботу у него обычно был свой график.

— Полинка! — Антон обнял меня одной рукой. — Иди сюда, мелкая. У нас сегодня день рождения, у меня появилась смутная мысль повзрослеть, у мамы — пирог, у папы — настойка, у Барсика — оскорблённое лицо. Всё как обычно.

— С днём рождения, Антош.

— Спасибо, мелкая. Что подарила?

— Конверт.

— Полинка, я люблю тебя.

— Я знаю.

Антон у меня всегда был за конверт. Я ему дарила конверты ещё когда мы оба были подростками. Антон считал, что подарок имеет смысл только тогда, когда он переводится в конкретные действия в магазине. Я с ним была согласна.

К четырём приехали остальные.

В саду уже сидело пятнадцать человек — друзья Антона, коллеги, его университетская подруга Маша с мужем (Маша три раза за вечер посмотрела на меня и три раза не подошла, потому что Маша помнила, что у меня был Никита, а у Никиты теперь была другая, и Маша, видимо, не знала, как себя со мной вести). Тётушка Лариса. Дядя Юра. Соседи Григорьевы (которым папа всегда обещает баню «потом, обязательно»).

И в четверть пятого приехал Никита.

Я знала, что он будет.

Я знала это с пятницы, когда мама мне по этому поводу позвонила. Мама в трубку, очень нейтрально, сказала: «Полинушка. Будет много людей. Будет и Никита. Я тебе говорю заранее, чтобы ты могла отказаться, если хочешь.»

Я тогда подумала отказаться.

Я тогда подумала нет.

Я тогда сказала маме «приеду», потому что у меня в этой неделе был четверг, в который я сорок разпочти пошла к Артёму и сорок раз не пошла, и я в эту неделю решила, что от важных встреч я больше не убегаю. Если у тебя есть встреча с прошлым — ты идёшь. Это, я тогда подумала, был мой тест на взрослость.

Я планировала пройти этот тест.

Я уточняю, что я не была уверена, что я его пройду.

Никита вошёл в сад с букетом цветов в одной руке и тортом в другой — букет для мамы, торт для Антона. Никита всегда был джентльменом. Это было то качество, которого я в нём никогда не отрицала.

Никита поправился за два года.

Не катастрофически. Просто он перестал выглядеть как двадцатилетний студент, в которого я в свои почти шестнадцать влюбилась. Он стал выглядеть как тридцатилетний мужчина с приличной зарплатой и хорошей женой. У него теперь была морщинка между бровями. У него теперь были другие туфли. У него теперь был другой взгляд, в котором было меньше школьной самоуверенности и больше обычной мужской усталости.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду подумала одну вещь.

Я подумала:за что я тебя любила?

Яне могла вспомнить. Не потому что я забыла. А потому что то, за что я его любила тогда, было несовместимо с тем, чем стал тот же человек в двадцать семь. Это было два разных существа. Одно из них любила тогдашняя Полина. Другое стоит сейчас в саду моих родителей с букетом для моей мамы.

Это было хорошее понимание.

Я в эту секундуочень ему была благодарна.

Не за измены. Не за разрыв. Не за то, что он меня шесть лет любил по своей логике. А за то, что он сейчас стоит в саду и выглядит как обычный человек, и я могу на него смотреть без боли.

Это и есть, я думаю, настоящее прощение. Не«я тебе прощаю», а спокойствие. Когда ты на этого конкретного человека смотришь, и у тебя внутри уже ничего не падает.

Никита подошёл ко мне через двадцать минут.

Двадцать минут было его официальной разведкой обстановки. Никита поговорил с моей мамой, обнял Антона, познакомился с парой человек, выпил один бокал вина. И только потом подошёл ко мне.

Я стояла у мангала. Я официально помогала папе с шашлыком. Неофициально — я сжигала время и ждала, что Никита решит со мной заговорить.

— Поля.

Он один меня всегда так называл.Поля . Я ему один раз сказала, что меня это раздражает. Он сказал «Поля». Шесть лет он так меня называл.

Я очень спокойно повернулась.

— Здравствуй, Никита.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо. Ты тоже.

Это была ложь, кстати. Никита выглядел нормально, но обыкновенно. Я ему это сказала из вежливости.