— Поля. Я не знаю, как у тебя дела.

— У меня хорошо. Спасибо, что спросил.

— Антон говорил, что ты вернулась из Берлина.

— Вернулась.

— И как тебе тут?

— Никита, ты не Москву пришёл со мной обсуждать. Скажи.

Никита моргнул.

Никита, я заметила, не ожидал, что ятак прямо начну. Никита помнил меня юной. У юной Полины не было привычки говорить прямо. У двадцатисемилетней Полины эта привычка появилась примерно в Берлине, на второй год работы.

— Поля. Я хотел извиниться.

— За что?

— За всё.

— Никита, «за всё» — это не извинение. «За всё» — это просьба к человеку, чтобы он сам себе придумал извинение и согласился с ним.

— Поля, я плохо вёл себя.

— Знаю.

— Я тогда не понимал.

— Знаю.

— Я тебе сделал больно.

— Я это уже пережила.

Никита смотрел на меня.

В его глазах я в эту секунду увидела одну вещь, которую я в нём не видела никогда раньше. Это была —сожаление . Настоящее. Не наигранное. Не «извини, я был молод». А настоящее — взрослое, медленное, скучное мужское сожаление о том, что ты в двадцать один год не понимал, кто перед тобой, и теперь ты в почти тридцать смотришь на эту женщину в саду и понимаешь, что у неё в глазах больше нет вопросов к тебе.

Никита тихо сказал:

— У меня сейчас тоже всё непросто.

— Никита, я тебя не хочу слушать про твоё сейчас.

— Поля. Я думал, может быть мы…

— Нет.

Я не дала ему закончить.

Я не дала, потому что я знала, чем заканчивается фраза, которая начинается с «может быть мы… ». Я в своей жизни такие фразы слышала уже три раза. Они всегда заканчивались плохо для женщины, к которой они обращены.

— Никита. Слушай меня внимательно. Я тебе один раз скажу и больше я этой темы не подниму.

— Поля.

— Меня зовутПолина . Не Поля. Никита, мне сейчас двадцать семь. Тебе тридцать один. Между нами шесть лет, в которые мы оба прошли через большие изменения. Я не та девочка, которую ты помнишь. Ты — я не уверена в этом, и поэтому я не буду гадать — может быть, ты тоже не тот мальчик, которого помню я. Я тебе очень благодарна за наши шесть лет. Хорошие шесть лет. С плохим окончанием. Окончание — твоё. Хорошее — моё. Я ушла из этого с очень многим. Я никому за это не должна.

— Поля… Полина.

— Никита. Иди к Антону. У него день рождения. Поднимай тосты. Веселись. И, пожалуйста, не подходи ко мне больше с этой темой. Никогда. Это моя единственная просьба.

Никита посмотрел на меня.

Никита кивнул.

Никита очень тихо сказал:

— Я понял, Полина.

И пошёл к Антону.

Я осталась у мангала.

Я перевернула шашлык. Я очень профессионально перевернула шашлык — папа меня этому учил с десяти лет. Я перевернула все восемь шампуров, я проверила корочку, я сняла один кусочек на палочку и положила Барсику в его специальную миску у крыльца. Барсик это оценил.

Я в эту секунду чувствоваланичего .

У меня внутри не было ни боли, ни злости, ни обиды, ни тоски. У меня было только одно ощущение — спокойствие.

Я закрыла одну главу своей жизни.

Не сегодня — сегодня я её только в записи положила в архив. Закрыла я её, я думаю, в Берлине. На третий месяц одиночества. На первом свидании, на которое я пошла из любопытства, и которое закончилось тем, что я ушла рано, потому что мне хотелось спать. Тогда я поняла — у меня внутри уже нет места для драмы по поводу одного человека из подросткового возраста.

Сегодня я просто подтвердила то, что было правдой уже два года.

Это было облегчение.

К вечеру папа подошёл ко мне на веранде.

Я там сидела одна, в кресле, с кружкой чая. В саду уже зажгли гирлянды. Антон с друзьями пел что-то под гитару (он плохо поёт, но он считает, что в свой день рождения это его право).

— Полинушка.

— Да, пап.

— Молодец.

Я повернула голову.

— За что?

— Я видел, как ты с Никитой говорила.

— Пап, ты подслушивал?

— Полинушка, я отец. Это часть моей работы.

— Пап.

— Полинушка, я не слышал слов. Я виделлицо . У тебя было лицо женщины, которая закрыла главу. Я этим горжусь. Я не каждый день горжусь, я тебе сейчас это говорю, чтобы ты знала — сегодня я горжусь.

— Папа.

— Полинушка.

— Можно я тебя сейчас обниму?

— Можно.

Я встала. Я обняла папу. Папа меня обнял. У папы пахло хорошим коньяком, маминым шашлыком и старой кожаной курткой, в которой он ходил по саду уже двадцать лет.

Я в эту секунду подумала: я лучшая папина дочка в Подмосковье.

Это была, видимо, моя единственная честная мысль за день.

В одиннадцать вечера я выехала.

Мама дала мне с собой банку огурцов (Ева забрала прошлую, мне нужна была свежая). Папа дал коробку настойки с обещанием «употребить по необходимости». Антон обнял меня и сказал, как любит. Никита подошёл на прощание, кивнул издалека, не приближаясь, и я ему ответила таким же кивком.

Я выехала на трассу.

Москва впереди светилась длинной жёлтой полосой.

Я могла поехать домой.

Я не поехала домой.

Я поехала через центр.

Я ехала через Хамовники.

Артём жил в Хамовниках. Я узнала это из одной случайной фразы Кирилла на прошлой неделе. Я не запоминала, в каком доме. Я просто знала — Хамовники.

В Хамовниках на улице припарковано несколько машин. На одной из боковых улиц — чёрный матовый Audi RS7.

Я не остановилась.

Еще раз: яне остановилась.

Но я очень-очень внимательно увидела, что эта машина была припаркована у конкретного дома, с конкретным подъездом, и что в одном из окон этого дома, примерно на восемнадцатом этаже, горел свет.

Кто-то у себя дома в эту субботу в одиннадцать вечера был.

Кто-то у себя дома не спал.

Кто-то у себя дома, я была уверена, ждал.

Я проехала.

Я не остановилась.

Я доехала до дома.

Я припарковалась. Я зашла в подъезд. Я поднялась на свой пятый этаж. Я открыла свою квартиру. Я разделась. Я легла в кровать.

Я очень тихо сказала самой себе:

— Полина. Завтра.

Я подразумевала: завтра я поеду к нему.

Это, как выяснилось через несколько часов, была неправда.

В полночь я написала Еве.

Я: Ева.

Я: Я видела Никиту.

Я: У меня внутри ничего.

Я: Совсем ничего.

Я: И я в одиннадцать вечера проехала мимо его дома.

Я: Я не имею в виду Никиту.

Я: Я имею в виду — другой его.

Ева: Полина.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: ТЫ ОСТАНОВИЛАСЬ?

Я: Нет.

Ева: ПОЛИНА Я ЗАСНУ ТОЛЬКО ЕСЛИ ТЫ МНЕ ВО ВСЁМ ПРИЗНАЕШЬСЯ

Я: Ева, мне нечего признавать. Я проехала. У него горел свет в окне. На восемнадцатом этаже.

Я: Я не знаю, его это окно или нет.

Я: Я просто решила, что — его.

Ева: Полина.

Ева: Полина, ты в него по уши.

Ева: Я тебе это говорю не как подруга. Я тебе это говорю как женщина, которая в своей жизни тоже один раз случайно проехала мимо дома мужчины и стала придумывать, какое из окон его.

Я: И что было дальше?

Ева: Полина, я тебе расскажу, когда тебе будет шестьдесят и тебе будет всё равно. Сейчас мне ещё больно.

Я улыбнулась.

Я улыбнулась, потому что у моей лучшей подруги в моей жизни был один маленький секрет, который она мне не рассказывала уже пятнадцать лет, и о котором она в эту субботу в одиннадцать вечера случайно проговорилась.

У всех у нас были эти окна.

Это, я в эту секунду подумала, очень странное и очень обычное человеческое явление.

Я положила телефон.

Я закрыла глаза.

Я понимала одну простую вещь.

Завтра. Воскресенье.

Я к немуне поеду.

В понедельник я к немуне пойду.

Во вторник тоже.

Я к нему пойдутогда , когда у меня внутри щёлкнет окончательное «всё».

Это «всё» — я знала — должно было случиться.

Я просто не знала, когда.