Физически уставал, конечно. Я уставал после длинных рабочих дней. Я уставал после переговоров. Я уставал от перелётов.

Но я в моей жизни ни разу не уставалот своей цели .

У меня в эту пятницу в десять утра, в моей машине на Пресненской набережной — впервые за десятилетний срок — устала моя цель.

Я десять лет шёл к Северову. Я десять лет строил один счёт. Я десять лет в каждом моём решении проверял —приближает ли это меня к моменту, когда у Северова в его жизни будет так же больно, как у меня было в две тысячи пятнадцатом .

Я в эту пятницу понял — Северову в его жизни сейчасбольно . Не от моего хода. От его собственного. Он сам себя пробил. Без меня. Без моего хедхантера. Без моего третьего партнёра. Без моего понедельничного звонка к Полине. Он пробил себя сам.

Я подумал об одной вещи.

Я десять лет хотел, чтобы у него в жизни случилось то, что у меня случилось в две тысячи пятнадцатом. У меня в две тысячи пятнадцатом отняли мечту.

У Северова в эту неделю — он сам отнял у себя женщину, которую он любил больше всего.

У меня в две тысячи пятнадцатом отняли деньги.

У него — он сам у себя отнялсебя .

Это, по моим внутренним меркам,тяжелее .

Это, по моим внутренним меркам,превышает мой счёт.

Я в эту секунду в моей машине подумал одну вещь, которую я в моей жизни ни разу раньше не думал.

Хватит.

Я в субботу вечером сидел у окна.

Я смотрел на Москва-Сити.

У Северова на этаже горел свет. Я это знал через моего человека.

У него по моим оценкам в эту субботу должна была быть Полина. У него уже две недели подряд по субботам была Полина.

Сегодня Полины там не было. У Полины был свет на её этаже, в её квартире, в десяти километрах от его дома. У них с этого вторника по моим данным — две тишины. Две тёмные комнаты. Две жизни, которые ещё неделю назад были одной.

Я мог бы их пробить дальше.

Я мог бы их добить.

Я мог бы ей в понедельник позвонить, представиться, попросить о встрече, рассказать ей про мою кипрскую структуру и про моё предложение работы, и через шесть месяцев у меня в кармане был бы её алгоритм, а у Северова в его жизни — продолжение его собственной катастрофы.

Я этого не сделаю.

Не потому, что мне их жалко. Полина мне не близка. Северов мне — враг. У меня к их катастрофе нет жалости.

У меня к их катастрофе — отсутствие интереса.

Это впервые за десять лет.

Я долил себе вина.

Я смотрел на Москва-Сити.

Я в эту секунду понимал — у меня сегодня закончилсяконтракт с собой . У меня десять лет был договор с самим собой — я не буду счастлив, пока я Северову не отомщу. Сегодня этот договор у меня — кончился.

Я не отомстил.

Я просто устал.

Пока что.

Глава 27. Свет в окне восемнадцатого этажа

Прошло две недели. Две недели в моей новой жизни. У меня в этой новой жизни были мои восемь рабочих часов на удалёнке, мой кофе по утрам, мои разговоры с мамой (раз в день, ровно по пятнадцать минут), мои визиты к Еве (два раза в неделю), мой один воскресный обед у родителей. У меня впервые за два месяца былорасписание .

Это было важно.

В эти две недели тело привыкло к одной простой вещи: если я держу расписание, я не разваливаюсь. Если я в десять утра пью второй кофе на работе, а в час обедаю мамиными огурцами, а в шесть бегаю двадцать минут (это новое, я раньше не бегала, я в эту неделю начала) — у меня в голове остаётся меньше места для другого мужчины.

Я в первую неделю своей новой жизни про Артёма думала по двенадцать часов в сутки.

В моей второй неделе — по восемь.

Я не считала это прогрессом. Я считала этовыживанием .

Артём в эти две недели не писал, не звонил, не приходил.

В первую неделю его молчанию я была рада. Я в его молчании читала уважение к моему условию. Я ему за это была благодарна.

Во вторую неделю я начала на него за это молчаниезлиться .

Я знаю, как это звучит. Я ему сказала не писать. Он не пишет. Я на него за это злюсь. Это нелогично. Это некрасиво. Это типично.

У меня к концу второй недели в голове крутилась одна вещь:у него что, нет даже одного аргумента? Он что, не хочет даже попытаться? Я ему сказала „никогда“ — а он сразу: „хорошо, давай никогда“? Это разве настоящая любовь?

Я понимала, что это — мои собственные демоны разговаривают со мной голосом старого учебника по психологии для женских журналов.

Я с этими демонами научилась справляться так — я их слушала, и я им мысленно отвечала:хорошо, Полина. Тебе он не пишет, потому что он держит твоё условие. Он его держит, потому что он тебя уважает. Если бы он не уважал — он бы пришёл к твоему подъезду в четверг с букетом и с разговором. Он этого не делает. Это — твоя победа. Просто очень неудобная победа.

Я с этими демонами разговаривала в среднем три раза в день.

Иногда я с ними побеждала.

Иногда — нет.

В четверг моей второй недели я подъехала в офис.

Это было в первый раз. У меня в этот четверг закрывался контракт по проекту Соловьёва. У меня были документы, которые нужно было подписать лично. У меня было два часа в офисе — формально под завершение моих рабочих обязательств, фактически — под одну простую вещь, которую я в эти две недели подсознательно знала.

Я могла его увидеть.

Я в офис заходила с одной мыслью —если я его сегодня увижу, я не отвернусь . Это не значит, что я подойду. Это не значит, что я заговорю. Это значит, что я не сделаю вид, что его нет.

Я подписала документы. Я поговорила с Соловьёвым (он был — в очень хорошем настроении, у него в среду закрылся раунд инвестиций, он мне крепко пожал руку и сказал, что у него теперь у проекта есть лицо, и это лицо — моё). Я попрощалась с командой.

С командой было — тяжело.

Дима — Дима обнял меня. Очень крепко. Без слов. Он мне сказал одну фразу:«Полина. Куда бы ты ни пошла — пиши. У меня жена в апреле родит. Я тебя приглашаю на крестины. Это будет в августе. Я тебя приглашаю сейчас, чтобы ты не отказалась.» Я обещала, что приду.

Соня в этот день была странная. Соня меня обняла — впервые за всё наше с ней знакомство она меня обняла первой. Соня очень тихо сказала:«Полина. Спасибо. Я тебя люблю.» Я тоже её обняла. Я ничего не сказала. У меня в горле стояло что-то, что я в этот момент не могла озвучить.

Лена — Лена принесла мне в коробке кота Капитана. Я спросила:«Лена, ты что?» Лена сказала:«Полина, это игрушечный Капитан. Я его в магазине нашла. Он на нашего реального похож на восемьдесят процентов. У меня их теперь два — я тебе одного отдаю. Чтобы ты помнила нашу команду.» Я заплакала. Прямо в офисе. В её коробке от игрушечного кота. Лена сказала:«Полина, не плачь, у меня и второй есть, я могу и второго тебе отдать» . Я смеялась и плакала одновременно. Лена — этот феномен женщины из России, у которой эмоциональное обращение с другой женщиной происходит через хозяйственные жесты — стала в эту минуту мне очень родной.

К часу дня я закончила прощания. Я пошла к лифту.

Артём не появился.

Он, я подозревала, был в офисе. У него на этом этаже работа. У него в этот день должны были быть встречи. Он меня видел через камеры или через своих людей. Он со мной не пересёкся. Он держал моё условие.

Я в лифте — впервые за две недели — почувствовала, что у меня внутри что-то очень неудобно сжалось.

Это былоразочарование .

Не на него. На себя. Я в эту секунду поняла, что я весь день хотела его увидеть. Я для этого приехала в офис. Я ему дала условие — он его держит — а я хочу, чтобы он его нарушил. Я хочу противоречия. Я хочу, чтобы он мне доказал, что я ему нужнее, чем моё уважение.

Это, я подумала — было моё самое нечестное желание за эти две недели.

Я в эту секунду в лифте — приняла решение.