Дальше был допрос.

Нет, серьезно, это былдопрос . Не разговор. Не диалог. Не обмен впечатлениями. Допрос с пристрастием, в котором я была подсудимой, а Ева — следователем, прокурором, адвокатом и судьёй в одном лице.

— Полина. Когда.

— Вчера.

— Где.

— У него в кабинете.

— Конкретнее.

— На его столе.

— Полина.

— Ева.

— На СТОЛЕ?

— Ева, у нас не было выбора. Это самая большая горизонтальная поверхность в этом кабинете. У него там диван, конечно, был, но я думаю, мы оба до дивана не дошли.

— Полина, ты сейчас понимаешь, что ты мне сейчас сказала?

— Понимаю.

— Полина, я ради этого таскала тебе двенадцать платьев и шляпу. И ты выбрала чёрное в пол. С высоким воротом. А теперь ты мне рассказываешь, что вы с ним даже до дивана не дошли. Я хочу деталей. Я хочу их сейчас.

Я выпила полстакана вина.

— Ева. Я не знаю, что тебе рассказать.

— Полина, по шкале от единицы до «больше не вернусь к нормальной жизни» — как было?

— Ева.

— Полина, я твоя подруга, ты со мной должна делиться. Это, во-первых, моё право. Во-вторых, моя обязанность. В-третьих, я не сплю с твоей пятницы, и мне нужны данные.

— Десять.

Ева моргнула.

— Что десять?

— По шкале. Десять.

— Полина, шкала до десяти.

— Я знаю, Ева.

Ева очень аккуратно поставила свой бокал на стол.

Ева очень аккуратно подвинулась ко мне.

Ева очень тихо сказала:

— Полина.

— Что.

— Полина, тот ходячий лёд северной породы трахнул тебя на офисном столе и теперь говоришь мне, что это было ДЕСЯТЬ?

— Ева.

— Что.

— Это был ходячий лёд температуры плавления.

Ева смотрела на меня.

Долго.

Очень долго.

А потом — и это была самая красивая Ева, какую я видела в своей жизни — она сделала глубокий вдох, посмотрела в потолок, как будто молилась, и сказала:

— Полина, я хочу для протокола сказать, что я тебя предупреждала.

— Ева, ты меня не предупреждала.

— Я тебя предупреждала.

— Когда?

— Я не помню, но я предупреждала. Это, как ты знаешь, моя базовая функция в этой дружбе. Я предупреждаю. Иногда заранее. Иногда вдогонку. Иногда мысленно, во сне. Главное — я предупреждаю всегда.

— Хорошо.

— Так.

— Что.

— Полина. И ещё один вопрос. Без него я не могу жить.

— Спрашивай.

Ева наклонилась ко мне.

Очень близко.

Очень заговорщически.

— Полина. У него на столе был твой рабочий бизнес-план Соловьёва или нет?

Я уставилась на Еву.

— Ева, откуда ты знаешь?

— Полина, ты оставалась с ним в офисе допоздна над этим планом. У меня клиент — пиар-агентство, у них в зале висит на стене план холдинга по проектам, я видела цвет коробки этого Соловьёва. Ты вчера показывала его Артёму. Я сложила два и два. У меня они тоже сложились.

— Ева, тебе не страшно жить с твоим аналитическим складом ума?

— Полина, страшно. У меня в голове все время что-то складывается. Я даже сны вижу с выводами. Так что?

— Ева, он был у меня под спиной. Когда я стонала, когда я изнемогала от эмоций и ощущений, когда я кончала — план лежал подо мной.

Ева подняла руки к лицу.

Ева очень тихо издала нервный смешок и очень благоговейно, очень тихо, очень профессионально:

— Полин, это лучшее, что я слышала в этом месяце.

И мы обе минут пять не могли перестать смеяться. И как будто всё само собой решилось. Хотя нет, ничего не решилось, просто с подругой рядом хорошо.

Мы выпили ещё.

Ева на третьем бокале начала задавать вопросы, которые я не буду здесь подробно воспроизводить, потому что они касались деталей, которые между мной и Артёмом останутся.

Скажу только, что один вопрос Евы я запомнила. Он звучал так:

— Полина. Чёрный, серый или каштановый.

Я не сразу поняла.

— Прости, что?

— Цвет. Внутри. Чёрный, серый или каштановый.

— Ева, я не буду тебе на это отвечать.

— Полина, это уже близко к тому, что я тебе никогда не буду отвечать на смс-ки, потому что ты мне ничего не рассказываешь.

— Ева, твоя дружба — это шантаж.

— Полина, моя дружба — это качество. Ну?

— Ева, я не смотрела.

— Полина, ВСЕ СМОТРЯТ.

— Я не все.

— Полина, ты заслуживаешь, чтобы я тебе вылила это вино за шиворот.

— Не выливай. Я тебе расскажу одну деталь.

— Какую.

— У него на левом боку — длинный светлый шрам.

Ева замерла.

— Полина.

— Что.

— Полина, шрам — это история.

— Я знаю.

— Полина, у мужчин со шрамами всегда есть история.

— Ева, у любого мужчины есть история.

— Не такая, какая есть у мужчин со шрамами на боку. Полина, дядя у нас глубокий человек.

— Не называй его «дядя».

— Прости.

К пяти часам вечера Ева перестала смеяться.

Это с Евой случается редко. Когда Ева перестаёт смеяться — это значит, что Ева переходит в режим «теперь серьёзно».

— Полина.

— Да, Ева.

— Один вопрос.

— Спрашивай.

— Ты в него влюбилась.

Я смотрела в свой бокал.

В моём бокале была треть белого.

Бокал у меня был неподходящий — он был для воды, и Ева в него мне наливала по неосторожности.

Я смотрела в этот бокал, и я очень спокойно сказала:

— Я не знаю.

— Полина.

— Ева, я не знаю. Я знаю, что я хочу к нему. Я знаю, что я думаю про него семь дней в неделю. Я знаю, что я в субботу утром приехала в офис, потому что я подумала, что я его увижу. Я знаю, что у меня в кармане сейчас лежат две его пуговицы, и я их пока не выбросила. Я знаю это всё. Но я не знаю, что это значит. У меня в жизни ещё не было такого, чтобы я это узнавала с практической стороны.

Ева подвинулась ко мне.

Ева взяла меня за руку.

Ева очень тихо, очень спокойно, очень-очень не как Ева, сказала:

— Полина.

— Что.

— Это означает, что ты влюбилась.

Я закрыла глаза.

Я очень тихо сказала:

— Я знаю.

Ева ушла в одиннадцать вечера.

Перед уходом она сказала мне одну фразу, которую я записала в свой телефон в заметки, потому что я не хотела её потерять.

Ева сказала:

— Полин, дорогая, запомни — мужчина, у которого один раз с тобой получилось «десять», в следующий раз не успокоится, пока не повторит. Это, в общем-то, закон вселенной. И от тебя сейчас зависит только одно — хочешь ты, чтобы повторение случилось, или ты собираешься тратить свою жизнь на то, чтобы делать вид, что ты не хочешь.

Я закрыла за ней дверь.

Я легла на свой диван.

Я смотрела в потолок.

Я думала об одном.

Яхотела повторения.

Это было самоеплохое , что я сегодня про себя узнала.

И самоечестное .

Глава 14. Если в первом акте на стене висит итальянец…

В понедельник утром, через семьдесят два часа после моей пятницы и сорок восемь часов выходных, на которых я в основном лежала на диване и не отвечала никому, кроме мамы (мама звонит — мама получает ответ, у нас в семье правила) — мне позвонил Лука.

Я в этот момент сидела в машине, ехала в офис, и собиралась с духом войти в здание. У меня был план. План был простой — улыбаться, кивать, отвечать на рабочие вопросы, ине смотреть Артёму в глаза. План был простой, но я была почти уверена, что у меня его исполнение займёт всю мою профессиональную энергию.

Телефон зазвонил.

«Лука». Я уставилась на экран.

— Алло.

— Полина! Я в Москве.

— Лука.

— Я к одному инвестору приехал. Я подумал — раз я в Москве, я не могу не пригласить тебя на ужин. Сегодня. Во вторник я улетаю. Скажи да.

Я сидела в машине. Я смотрела на руль. Я думала о двух вещах одновременно.

Первая — что у меня уже две недели в голове только один мужчина, и что весь мой эмоциональный ресурс ушёл на него до последней капли.