Папа посадил Кирилла через одно место от Евы.

Папа — стратег. Папа два месяца наблюдал, как Ева на каждом мероприятии, где мог появиться Кирилл, проходит мимо него с лицом, на котором написано: «Я тебя не вижу, и я не вижу тебя с особой профессиональной гордостью». Папа решил — хватит. Посадил их рядом, а сам сел напротив, чтобы смотреть спектакль с лучшего места.

Кирилл за полгода изменился. Не сильно. У него осталась улыбка, лёгкость, пять видов кокетства. Но появилась одна постоянная цель. Эта цель сидела в брючном костюме у моей мамы и старательно его не замечала.

Кирилл налил Еве вино.

Ева, не глядя, взяла свой собственный бокал, в котором было её собственное вино, и сделала глоток.

Кирилл моргнул. Поставил бутылку.

И сказал — низко, тихо, так, чтобы за столом не услышал никто, кроме неё:

— Ева.

— Беляев.

— Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.

Ева не повернула головы. Очень аккуратно отрезала ножом кусочек тёмной ноги.

— Беляев. В ноябре ничего не было.

— Ева.

— Беляев. Я тебе один раз сказала. Не было.

— А фото говорит обратное.

Ева перестала жевать.

Очень медленно — только глаза, не голова, не плечи — посмотрела на Кирилла.

— Ты её сохранил?

— Сохранил.

— Удали.

— Не удалю.

— Беляев.

— Что.

— У тебя на удаление — неделя. После я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций.

— Я. Не. Удалю.

Ева очень медленно подняла бокал. Очень медленно отпила. Очень медленно поставила обратно. И впервые за весь вечер повернула к Кириллу не глаза — голову. Целиком. Прямо.

— Жду эту неделю с интересом.

Папа очень спокойно сказал:

— Татьяна. Принеси им ещё пирога. Этим двоим понадобятся силы.

Мама принесла.

Кирилл молчал. С пирогом перед собой, с полным бокалом рядом, с лицом, которое означало: «Меня только что переехала женщина, и я в эту минуту чему-то учусь».

Я переглянулась с Артёмом. В его серых глазах была одна простая мысль: эти двое.

Я мысленно ответила тем же.

Полдевятого вечера я заметила ещё одно.

Игорь сидел в углу стола, как обычно молчал — но в руках у него был телефон. Игорь с телефоном за столом — нонсенс. У него телефон в рабочее время лежит экраном вниз, в нерабочее — в кармане куртки в коридоре.

А тут — в руке. И он что-то коротко набирал.

Я не хотела, но увидела: открытый чат. Только имя сверху.

Соня.

Я чуть не уронила вилку. Очень профессионально не уронила. Очень профессионально посмотрела в тарелку.

Игорь Корсаков, который принципиально не пишет в мессенджерах и считает любую непрофессиональную переписку тратой времени, — сидел в гостях у моих родителей и переписывался с моей Соней.

Я мысленно завела вторую папку за вечер. Первая — Ева и Кирилл. Вторая — вот эта.

И ни одна из них не была моей. У меня теперь была роль зрителя в чужих историях, и мне, как ни странно, эта роль шла.

А потом случилось то, ради чего, я думаю, и пишутся такие вечера.

Папа разливал по второму кругу свою настойку. Антон что-то рассказывал про работу. Мама пыталась подложить Игорю шестой кусок, Игорь сопротивлялся в своей манере (молча и обречённо). Обычный гул семейного стола.

И в этот гул Артём очень спокойно сказал:

— Александр Александрович. Я хочу кое-что сказать. При всех.

Стол не сразу затих. Папапоставил бутылку. Мамазамерла с тарелкой в руке. Антонперестал жевать. Ева медленно отложила вилку — у Евырадар , она первая поняла, что сейчас будетчто-то .

Я смотрела на Артёма.

Я знала про этого человека многое. Я знала, как он молчит. Как он держит лицо. Как он за полгода учился не прятаться — по своим шагам, медленно, иногда мучительно. Старый Артём — тот, в чёрном костюме, с серыми холодными глазами, который в первый день спросил меня, последняя ли это моя чашка кофе, — старый Артём не сказал бы «при всех»ни при каких обстоятельствах . Старый Артём дозировал. Прятал. Держал на расстоянии.

Этот — встал.

— Я хочу сказатьспасибо , — начал он, и я по голосу поняла, что он волнуется, хотя по лицу не понял бы никто. — За то, что меня сюда пускают. Я в этой семье человек новый. У меня своя семья — мама. Отца нет с двенадцати лет. Я двадцать лет жил так, как будто люди — это переменные, которые надо просчитать. — Он сделал паузу. — Я в этом доме разучиваюсь так жить. Медленно. С ошибками. Полина не даст соврать — ошибок было много.

Антон фыркнул. Папа на него посмотрел. Антон замолчал.

— Я не буду делать предложение, — сказал Артём, и у мамы что-то дрогнуло в лице — она, я думаю, как раз этого ждала. — Не потому, что я не хочу. А потому, что когда я его сделаю, я хочу, чтобы это было между мной и Полиной. Без зала. Без свидетелей. Без вот этого всего. — Он обвёл рукой стол, и в этом жесте не было ни капли холода, наоборот. — Самое важное в моей жизни я хочу делатьтихо . Я слишком долго всё делал громко и пусто. Хватит.

Он повернулся ко мне.

— Я просто хочу, чтобы все, кого Полина любит, знали: я никуда не уйду. Это не обещание. Обещания дают те, кто сомневается. Я не сомневаюсь. Это — факт. Я его при всех констатирую, потому что раньше я бы такое сказал только наедине, а наедине — это уже не считается. Считается, когда при свидетелях и не можешь забрать слова обратно.

За столом было тихо.

У папы — я первый раз в жизни это видела — у папы заблестели глаза. Папа очень быстро взял свою рюмку, чтобы это спрятать, и сказал чуть громче, чем надо:

— Татьяна. Это надозапить .

Мама не двинулась. Мама смотрела на Артёма, и у неё по щеке шло, и она этого не прятала.

Ева очень тихо, одними губами, сказала мне через стол: «Вот это уровень, Беляев, учись» — и Кирилл, сидевший рядом, кажется, это услышал, потому что закашлялся.

Антон встал, обошёл стол, и молча, по-мужски, обнял Артёма за плечи. Это у моего брата высшая форма. Он это сделал ровно один раз в жизни до — на похоронах деда.

А я сидела и смотрела на Артёма.

И думала одну вещь — не вслух, только внутри, для себя.

За десять лет работы у меня было примерно двести алгоритмов. У всех был ясный вход, ясный выход и предсказуемое поведение. А этот человек — я его встретила, возненавидела, облила кофе, поссорилась, поцеловала, ушла в гневе, вернулась с дрожащими руками. Я его до сих пор не дописала. Я его, наверное, никогда не допишу — у меня каждый день новые строки. Самый сложный код в моей жизни. Мойсеверный код .

Я ему этого не сказала. Я решила оставить это себе.

Вечер закончился поздно.

Мама собрала нам с собой два пакета еды и отдельной банкой — крыжовенное варенье, которое я не просила. Папа обнял Артёма крепче, чем когда-либо. Антон пожал ему руку и сказал «брат». Ева, уходя, на секунду задержалась у Кирилла, что-то ему сказала на ухо, отчего у Кирилла стало совершенно счастливое и совершенно растерянное лицо, и ушла, не оборачиваясь. Игорь молча кивнул всем и сунул телефон в карман куртки в коридоре.

Барсик в перевозке отказывался ехать в Москву, и его пришлось уговаривать тремя кусочками сыра.

Это, я думаю, и есть тот момент, в котором заканчиваются книги. Не в большом признании. А в кусочках сыра для рыжего восьмикилограммового кота, у которого по поводу человеческих отношений всегда было собственное мнение.

В Москву Барсик в итоге поехал.

Впереди у нас была квартира на Пресне. Артём с его серыми глазами. Я с моими открытыми чужими историями и одним своим тихим секретом, который я даже Еве пока не рассказала.

Полгода счастья позади. Неизвестное количество впереди.

Я в это «неизвестное» теперь иду без страха.

Это, если честно, и было главное, чему я за этот год научилась.

Конец первой книги