Лука, я почти уверена, понимал это тоже. И именно поэтому он это делал.

Я не уверена, делал ли он это специально, чтобы спровоцировать Артёма (которого Лука и не знал), или просто потому, что он итальянец, и для итальянца положить руку женщине на спину — это эквивалент русского «всё хорошо?».

В любом случае я чувствовала.

Я чувствовала, что Артём смотрит.

Я не оборачивалась. Я ни разу не повернула голову в его сторону. Но я чувствовала его взгляд так же ясно, как чувствуешь, что кто-то стоит у тебя за спиной — без всяких видимых причин, просто кожей.

В какой-то момент Лука отошёл за двумя новыми бокалами.

Я осталась одна у окна.

Я смотрела на Москву-реку. Я думала: я хорошая девочка. Я ничего не делаю плохого. Я разговариваю с деловым партнёром, бывшим коллегой, культурным человеком. Я имею на это полное профессиональное право.

Эта мысль прожила полминуты.

Потому что в зеркальном отражении окна — на фоне Москвы и реки — я увидела, что Артём идёт ко мне.

Через весь зал.

Не быстро. Не торопливо. Просто идёт. Тем шагом, которым человек идёт по своей собственной территории, без всякой нужды кого-либо обходить.

Я повернулась.

Артём подошёл, остановился рядом — на расстоянии вежливого корпоратива, не ближе и не дальше. Поставил свой бокал на подоконник.

— Хорошее платье.

Я моргнула.

— Извините?

— Платье. Хорошее. Чёрное вам идёт.

Это был комплимент.

Это был первый комплимент, который я когда-либо от него слышала. И он был холодный, ровный, без выражения. Произнесённый таким тоном, каким человек говорит «хорошая погода», когда на улице моросит дождь, и он совершенно недоволен этой погодой.

— Спасибо.

— Я вижу, у вас тут разговор с Бенедетти.

— Деловой.

— Я и не сомневался.

Он смотрел не на меня. Он смотрел в окно, на Москву-реку, как будто внимательно её изучает на предмет архитектурных недостатков.

— Вы давно его знаете?

— Лука был партнёром моего проекта в Берлине.

— А, — сказал Артём. — Хорошо.

«Хорошо» это, как я уже знала, не было хорошо.

— Артём.

— Да?

— Вы что-то хотели спросить?

Он повернул голову.

Серые глаза посмотрели на меня впервые за весь этот разговор — прямо.

— Нет. Я просто подошёл сказать вам комплимент. По-видимому, это не было обязательно.

И ушёл.

Просто развернулся и ушёл туда, откуда пришёл, в свой дальний угол, к своим серьёзным мужчинам в дорогих часах.

Я стояла у окна.

Я смотрела ему в спину.

Я в эту секунду совершенно не знала, что произошло.

Но что-то точно произошло.

Я пошла в туалет.

Это, в скобках замечу, мой универсальный план в любой непонятной ситуации. Если что-то происходит, чего я не понимаю — я иду в туалет. Там тихо, там зеркало, там я могу пять минут смотреть себе в глаза и говорить себе всё, что мне нужно услышать.

Туалет был мраморный. Конечно. Корпоратив в хорошем ресторане, мрамор обязателен. Я зашла, поправила волосы, подкрасила губы (Ева бы гордилась), посмотрела на себя долго.

Я не знала, что мне сказать.

Я вышла.

По коридору обратно в зал мимо служебной двери, мимо кабинки фотобудки (Ева была права, шляпа сегодня могла бы пригодиться), мимо двух мужчин у самого входа в зал, которые курили электронные сигареты и тихо разговаривали.

Это были Кирилл и Игорь.

Они меня не заметили, я обходила их со стороны зала, в тени стены. Я не подслушивала специально. Я просто проходила мимо.

Я услышала ровно две фразы.

— Брат, он попал.

— Угу.

Я остановилась.

На полсекунды. Может, на одну. Не дольше.

Потом я пошла дальше.

Я не оборачивалась. Я не смотрела на них.

Я вернулась в зал, я нашла Луку, я улыбнулась ему, я говорила с ним ещё двадцать минут, я даже один раз засмеялась — настоящим смехом, не натянутым. Лука был чудесный человек. Я ему благодарна. Он мне очень помог в Берлине, и сейчас он мне очень помогал — самим фактом того, что он рядом, что он живой, что у него тёплые карие глаза, и от него не пахнет серым.

Но мысленно... Мысленно я повторяла две фразы.

«Брат, он попал.»

«Угу.»

И я очень-очень не знала, как мне это переварить.

Домой я вернулась в полпервого.

Я не сняла платье, я села на кровать прямо в нём, я сняла серёжки и одно кольцо, я положила телефон на одеяло, я посмотрела на потолок.

Телефон загудел.

Ева: Ну?

Ева: Я знаю, что ты дома. Я отслеживаю тебя по геолокации.

Ева: Не спи. Рассказывай.

Я: Ева.

Я: Это была плохая идея.

Ева: ИДЕЯ?

Ева: КАКАЯ ИДЕЯ?

Ева: ПОЛИНА ТЫ ЧТО СДЕЛАЛА

Я: Ничего.

Я: Ева, я ничего не сделала.

Я: Просто была.

Я: Стояла.

Я: Разговаривала с Лукой.

Ева: И?

Я: Артём подошёл.

Я: Сказал, что платье хорошее.

Я: И ушёл.

Ева: …

Ева: Полина.

Ева: Полина, это не плохая идея. Это катастрофа.

Я: Я знаю.

Ева: Полина, ты понимаешь, что мужчина, который ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ говорит женщине «хорошее платье» в момент, когда она стоит у окна с другим мужчиной, — это мужчина, который пришёл сказать «отойди от него»? Только по-русски. Через метафору. У него такая профессия.

Я: Ева.

Я: Это слишком.

Ева: Полина, я не выдумываю. У меня высшее образование. Я пишу диссертацию по этим людям с восемнадцати лет.

Я: У тебя нет диссертации.

Ева: По жизни. Жизненная диссертация. Полевые исследования.

Я смотрела в телефон. Я улыбалась — против своей воли, против своего лучшего суждения, против всех клятв, которые я давала самой себе утром, днём и за час до этого.

Я набрала:

Я: Ева.

Я: Я слышала, как Кирилл сказал Игорю.

Я: «Брат, он попал.»

Я нажала «отправить».

Я ждала.

Телефон молчал.

Я отложила его на одеяло. Я смотрела на потолок. Я считала про себя секунды.

Десять. Двадцать. Тридцать.

Телефон загудел.

Ева: Полина.

Ева: Полина, ты что молчала.

Ева: ПОЛИНА ЭТО ОФИЦИАЛЬНО.

Ева: ОФИЦИАЛЬНО ОН ПОПАЛ.

Ева: Я завтра еду к тебе. Никаких отговорок. Мы разбираем эту ситуацию по часам, по минутам, по секундам. Я хочу знать, что было на нём, что было на тебе, и куда смотрел Кирилл, когда это говорил.

Я отложила телефон.

Я легла на кровать — в платье, в макияже, в серёжках.

Я смотрела в потолок.

«Брат, он попал.»

«Хорошее платье. Чёрное вам идёт.»

Я закрыла глаза.

И на этой неделе, кажется, я перестала контролировать ситуацию.

Это была моя… какая по счёту ошибка?

Я уже потеряла счёт.

Глава 5. Грязные кеды. Старый пёс. Один взгляд

Я ездила в приют каждую вторую субботу. Иногда каждую.

Этот ритуал у меня сложился ещё семь лет назад, когда я устроилась на свою первую серьёзную работу и решила, что часть зарплаты буду отдавать тем, кто меньше виноват в своей жизни, чем я. Тогда это были детский дом и один приют для собак. Постепенно остался только приют, потому что в детский дом я ездить перестала после одного случая, про который я вам сейчас рассказывать не буду, иначе моя глава превратится в плач, а у нас ещё не та глава, чтобы плакать.

Приют назывался «Хвост и лапа», что было, мягко говоря, не очень изобретательно, но честно. Находился он в часе езды от Москвы, в направлении Дмитрова, в полузаброшенной деревне на участке, который Тамаре Васильевне когда-то достался от двоюродной тётки. Тамара Васильевна была там и директор, и волонтёр, и единственный работник, и мать всем своим хвостатым подопечным.

В то субботнее утро я выехала в восемь. Радио выключила (приюты не любят громкой музыки, и я как-то по этому привыкла не включать репчик в день поездки). Заехала в Ашан — купила корм, печенье для собак, ещё печенье для Тамары Васильевны (она любила шоколадное, с орехом). На заднем сиденье моей S5 лежали восемь мешков сухого корма, две пачки крупы, четыре баклажки воды и я.