Я встала.

Я пошла в туалет.

Коридор у туалетов в этом ресторане был длинный, узкий, с тусклым тёплым светом.

Слева — мужской. Справа — женский. В конце — служебная дверь, ведущая на кухню.

Я зашла в коридор.

Я успела сделать ровно три шага.

На четвёртом шаге за моей спиной раздался звук открывающейся двери из зала.

Я не оборачивалась.

Язнала .

Я поняла, что я знала, не потому что я была экстрасенс, а потому что после такого вечера, после такой пятницы и после моих собственных мысленных монологов про эту пятницу — я в коридоре стоила одной мысли:это он .

Это был он.

Я уже не дошла до двери женского туалета.

Меня очень аккуратно, но твёрдо взяли за локоть и развернули.

Артём прижал меня к стене.

Не больно. Без агрессии. Без удара. Нооднозначно . Моя спина оказалась прижата к холодной деревянной стене коридора, его рука — упирается в стену рядом с моей головой, его тело — близко. Очень близко.

Я подняла глаза.

Серые.

Не холодные.

Совершенно не холодные.

В этих серых сейчас было что-то такое, чего я раньше не видела ни у одного мужчины. Это не была злость. Это не была обида. Это не была дажеревность — хотя ревность тут точно тоже присутствовала, я её ощущала кожей.

Это былаярость собственника , помноженная на сорок восемь часов недосыпа.

— Артём.

— Молчи.

Я хочу зафиксировать на этом моменте одну вещь.

Я в эту секунду в моей голове началаистерически смеяться.

У меня хватило ума не смеяться вслух у тёмного коридора у двери женского туалета, прижатой к стене мужчиной, в которого я, по словам Евы,влюбилась . Внутри. Внутри у меня в эту секунду шёл какой-то совершенно неуместный комментарий, который я хочу зафиксировать для протокола, потому что иначе я этого не выдержу, — не вслух, конечно же:

— Полина, ты в красном платье в кедах прижата к стене коридора московского ресторана мужчиной в чёрном костюме, который в пятницу тебя брал на столе. У тебя в зале остался итальянец в светлом пиджаке, который ждёт тебя с тарелкой пасты. Ты вспоминаешь свой бизнес-план Соловьёва, и тебе кажется, что эта неделя — это какой-то очень странный российский сериал, в котором ты главная героиня. Ах да, еще в тебя упирается его внушительная эрекция и ты не можешь думать ни о чем кроме его губ. Поздравляю.

Это был мой внутренний голос.

Я очень внятно ему мысленно сказала «заткнись», и вернулась к Артёму.

— Артём, ты не имеешь права.

— Знаю.

— Тогда отпусти.

— Не отпущу.

Он наклонился.

Очень близко.

Его губы у самого моего уха.

— Полина. Я не имею права. Согласен. Но я хочу, чтобы ты знала. Очень внятно. Ты — не его.

— Артём.

— И никого.

— Артём.

— Полина. Слышишь меня?

Я слышала.

Я очень-очень хорошо слышала. Я в эту секунду слышалатолько его — потому что у меня перестали работать все остальные органы чувств, кроме слуха.

Артём очень медленно — медленно, как делают всё, что страшно важно — положил вторую руку мне на талию.

Через ткань платья.

Через тонкую красную ткань, которую я надела сегодня вечером без всякой задней мысли — и которую сейчас, в эту секунду, я очень благодарила за её тонкость.

Его рука скользнула вниз. По моему боку. По бедру. Очень медленно.

В моей голове в эту секунду шёлвторой истерический комментарий:

— Зафиксируй эту секунду — ты в ней совершила всё, что ты раньше осуждала.

Я мысленно отвечала своему внутреннему комментарию:молчи. молчи. молчи.

Артём наклонился к моим губам.

Он не поцеловал сразу.

Он остановился — в сантиметре. Его дыхание — на моих губах. Тёплое. Тяжёлое.

— Полина.

— Что.

— Я могу взять тебя сейчас.

Я закрыла глаза.

Это было моей привычной реакцией на него — когда мне не оставалось аргументов, я закрывала глаза, как будто это меня могло защитить.

— Я тебя слышу.

— Я могу прямо здесь. В этом коридоре. У этой стены. И ты не остановишь меня. Я это знаю. Ты это знаешь.

Я знала.

Я в эту секундуочень хорошо знала.

Я знала, потому что моё тело знало. Моя кожа. Моё дыхание. Каждая клетка, которую он трогал и не трогал.

— Артём.

— Что.

— Тогда сделай.

Яне собиралась это говорить.

Это вылетело из моего рта так, как вылетают слова, на которые ты потом полжизни смотришь и думаешь: «за-чем». Но эти слова уже вылетели. И я в эту секунду понимала: я их сказала. Я их хотела сказать. Я их не возьму обратно.

Артём посмотрел мне в глаза.

Долго.

А потом он сделал то, чего яне ожидала.

Он отступил на полшага.

Он отступил.

Не далеко. На полшага. Так, что между нашими телами появилась дистанция, в которую можно было бы вставить ладонь.

Но он не убрал руку с моей талии.

И он не отвёл от меня глаз.

— Нет, Полина.

Я моргнула.

— Что значит нет?

— Не сегодня.

— Артём.

— Полина. Слушай меня очень внимательно.

Он наклонился ещё ближе. Его губы у моего уха.

— Я знаю,что ты сейчас. Я знаю,как ты сейчас. Я знаю,что я мог бы тебе сейчас сделать в этом коридоре. Я знаю, что ты бы мне это позволила. Но яне возьму тебя у двери женского туалета в чужом ресторане в красном платье после ужина с другим мужчиной. Потому что когда я тебя в следующий раз возьму — ты ко мне придёшь сама. Ты решишь. Ты выберешь. И ты не будешь сомневаться.

Я открыла глаза.

Я смотрела на Артёма.

Я в эту секунду понимала одну вещь: он только что сделал самоесильное что мог сделать. Он мог взять меня. Он не взял. Он мне это сказал. Я в эту секунду знала — он не отпустит. Он не уйдёт. Он не отступит. Он просто ждёт. Меня.

Мой внутренний истерический голос в эту секунду молчал.

Он, видимо, тоже не знал, что с этим всем делать.

Артём наклонился и очень кратко, очень нежно, поцеловал меня.

Один раз.

Только в губы.

Без языка, без жадности, без давления.

Простоклеймо .

Он убрал руку с моей талии.

Он отстранился.

Он сказал, очень тихо:

— Иди к нему. Заканчивай свой вечер. Я подожду.

И ушёл.

Просто. Развернулся. Вышел из коридора. Вернулся в зал. Сел за свой столик.

Я осталась у стены.

Я смотрела в потолок.

Я мысленно очень тихо сказала самой себе:

— Полина, ты в большой беде.

Этот раз я не уточнила «очень-очень». Не было нужды. Это уже было ясно.

Я вернулась за стол.

Лука встал.

Лука посмотрел на меня.

Лука всё понял за полсекунды.

— Ты тут, но ты не тут.

— Я знаю, Лука. Извини.

Лука сел и очень аккуратно отпил вино.

Лука посмотрел через зал на столик у окна, где сидел Артём — теперь один, без всякой компании, как я заметила краем глаза.

— Полина. Можно я скажу тебе одну вещь?

— Конечно, Лука.

— Я долго жил с одной женщиной в Милане. Семь лет. Это были хорошие семь лет. Она была прекрасная. Я её любил. Но я её бросил.

— Почему?

— Потому что однажды я понял, что я еёне ревную. Никогда. Даже когда у неё был неудачный коллега, который к ней подкатывал. Я к нему не ревновал. Я очень спокойно смотрел, как она с ним общалась. Я был спокоен. Когда я ушёл — я тоже был спокоен. Это, Полина, было моим главным открытием. Если у тебя нет ревности — значит, у тебя нет любви. Это не закон, но в моём случае — закон.

— Лука, к чему ты это?

— К тому, что человек в чёрном костюме у окнаочень ревнует. Я это вижу даже отсюда. У него лицо человека, который сейчас занят тем, что не показывает чувств, и это занятие у него отнимает все его силы. Полина, не знаю, что у вас. Не знаю, как вы поссорились. Но я знаю одно: этот человек тебялюбит . И если ты к немучто-то чувствуешь — иди к нему. Не сидеть здесь со мной из-за чувства долга или приличий. Я приличный человек. Я отпущу.