Толстовка соскользнула с моих плеч. Артём поймал её. Артём очень аккуратно повесил её на спинку кресла рядом — как будто мы пришли в гости, и эта моя толстовка была мне дорога.

Под толстовкой у меня была простая чёрная майка.

Артём провёл пальцами вдоль моих ключиц. Очень медленно. Сверху вниз. По коже. Я вздрогнула.

— Холодные руки?

Нет, глупый.

— Продолжай.

Артём в эту секунду издал очень короткий звук в моё ухо. Не вздох. Не стон. Что-то среднее. Я в эту секунду подумала:вот за этот звук, я теперь буду делать практически что угодно .

Майка пошла следом за толстовкой.

Артём стянул её через голову. Очень медленно. Очень бережно. И только потом, когда моя голова снова появилась из-под ткани, он повернул меня к себе.

Лицо в лицо.

Серые глаза смотрели на меня.

Не на грудь — язнала , что я полураздета, и я знала, что в этом нет ничего стыдного, но я в эту секунду очень внимательно отметила, что Артём не отвёл глаза от моего лица. Он смотрелна меня . Не на тело.

— Скажи мне.

— Что.

— Что ты со мной.

Я моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Сейчас. Скажи.

Я смотрела на него.

В его глазах было то самое выражение, которое в пятницу у меня в офисе на полминуты вырвалось. Обожание. Без иронии. Без шуток. И — на этот раз — с одной добавленной деталью:ему было важно, чтобы я это сказала .

Этот человек, который меня в офисе на столе делал так, что я кеды свои не успевала снять — этот человек сейчас хотел, чтобы я емусказала вслух.

Я в эту секунду перестала смеяться внутри.

— Я с тобой, Артём.

— Хорошо.

И только тогда он поцеловал меня.

Через минуту — может, через две — Артём отстранился.

Не далеко. На полшага.

Он смотрел на меня. Серые глаза. Низким, ровным голосом — голосом, который у меня в офисе онникогда не использовал — он сказал:

— Помоги мне.

Я моргнула.

— С чем?

— Я хочу, чтобы ты сделала это сама.

Я в эту секундуочень глубоко вдохнула.

Я подняла руки.

Я начала расстёгивать его рубашку.

Медленно — потому что у меня в этот момент дрожали пальцы. Я уточняю:у меня дрожали пальцы , в двадцать семь лет, после жизни в Берлине, после полугода в Амстердаме — у меня дрожали пальцы у мужчины в номере питерского отеля. Пуговица. Вторая. Третья.

Я стянула с него рубашку.

Я её повесила на спинку того же кресла, где висела моя толстовка. Это было такое маленькоевместе , которое я в эту секунду впервые ясно ощутила.

А потом я подняла глаза.

Я смотрела на него.

Это не былоновостью , в строгом смысле. Я уже его видела — в кабинете, в пятницу, на скорости света. Но сейчас — в этом номере, при тёплом свете, с видом на купола Спаса в окне, без спешки и без офисного стола под спиной — я смотрела на неговпервые .

У меня воздух застрял в горле.

Не потому что он былидеальный . У него был длинный светлый шрам на левом боку. У него на правом плече было маленькое родимое пятно. У него на груди несколько седых волосков, которые в Москве я бы наверняка не заметила, а тут заметила, потому что у меня сейчас работало ровно одно чувство, и это чувство быловижу его .

Я смотрела.

Я в эту секунду забыла, что я собиралась сказать.

Я в эту секунду забыла, что я вообще собиралась говорить когда-нибудь, в этой жизни.

Артём смотрел на меня.

Он, видимо,видел , что со мной происходит. И впервые за весь этот вечер у него в углу рта появилась очень короткая, очень мужская, очень довольная собой полуулыбка.

— Полина.

— Что.

— Дыши.

Да, действительно, я в эту секундуне дышала . Я не уверена, сколько секунд я не дышала. Я подозреваю, что секунд десять. Артём заметил.

Я выдохнула.

Я очень тихо сказала:

— Артём.

— Да?

— Я в большой беде.

Артём наклонился ко мне.

Он сказал мне в самые губы, тем же низким спокойным голосом, без всякой иронии:

— Я знаю. И я в ней — с тобой.

Я не буду здесь воспроизводить всё в подробностях.

То есть буду. Просто я хочу заранее предупредить:

Этот первый раз в этом номере на Мойке был не такой, как пятница в офисе.

Пятница была — срыв. Голод. Двое, которые две недели держались и наконец не выдержали. Это был взрыв с одной стороны и с другой.

Сегодня было другое.

Сегодня Артём раздел меня — полностью — очень медленно. Каждую вещь отдельно. С каждой остановкой — он целовал ту кожу, которая открывалась. Шея. Ключицы. Плечи. Грудь очень долго. Живот медленно, спускаясь к бёдрам. Внутренняя сторона коленей. И там,куда шла его дорога — там он остановился. На минуту. На две. На пять — я не знаю, сколько, у меня в этот момент перестали работать часы.

Артём языком умел делать одну конкретную вещь.

Он умел делать еёочень хорошо.

Нет, хорошо —это не про него. Онмастерски вылизывал меня всю без остатка, то замедляясь, то вытворяя такие движения языком, что я даже не могла представить, как он это делает.

В какой-то момент — когда у меня уже начало плыть всё перед глазами, и я почти закрыла их — он на секунду остановился и сказал, очень тихо, тем самым низким голосом:

— Смотри на меня.

Я открыла глаза.

Я смотрела на него — снизу вверх, на его взъерошенные волосы, на его серые глаза, которые в эту секунду смотрели на меня с таким спокойным, ровным, мужским вниманием, какого ни один мужчина на меня раньше не смотрел.

И только когда я посмотрела — он продолжил. Он продолжил меня искушать, доводя до пика своим острым языком на моем клиторе и четким движением пальцев внутри меня.

Ястонала . Я никогда не была из тех женщин, которые молчат в постели, у меня в этом плане всё в порядке с уверенностью. Но в этот вечер — в этот первый медленный вечер — я стонала так, как стонет женщина, которая впервые в жизни понимает, что мужчина может делать с её телом то, что её партнёр шесть лет считал чем-то лишним.

Я видела, как другой рукой он водит по своему толстому члену и это заводило так, как никогда раньше.

В какой-то момент Артём, не отрываясь, очень тихо сказал в мою кожу:

— Громче.

Это была не просьба.

Это былаконстатация ожиданий . И в её низком тоне было что-то такое, от чего у меня внутри всё одновременно собралось и расплавилось.

Я не помню, послушалась ли я. Я подозреваю, что да, потому что еще несколько секунд и Артём с рыком излился около меня, доводя меня этим до грани, до пика — как угодно называйте — все будет в точку.

Когда я кончила — в первый раз за этот вечер — я кричала. Громко. До иступления, до черных точек в глазах. Мое тело билось в конвульсиях как никогда прежде, это был совершенно новый оргазм.

У меня по щекам потекли слёзы.

Это были слёзы того типа, которые случаются у женщин, когда их физическое телодогоняет их эмоциональное. И обе эти части — встречаются в одной секунде. Это редко происходит. У меня — впервые в моей жизни.

Артём поднял голову. Он увидел.

Артём не пошутил. Он очень тихо поднялся ко мне, очень нежно лёг рядом, и очень мягко вытер мои щёки большим пальцем.

— Я в порядке.

— Я знаю.

— Это просто.

— Я знаю, Полина.

Он лежал рядом. Он смотрел на меня. У меня в эту секунду в голове наконец-то заработал какой-то голос, и этот голос очень тихо сказал:Полина, ты только что плакала в постели с мужчиной. Это, для протокола, означает, что ты официально в него влюблена. Я тебе об этом сообщаю как твой внутренний голос. Будь любезна, прими этот факт.

Я приняла.

Артём тоже принял, но он принял что-то другое, я не знала, что именно. Я только видела, что у него в эту секунду в его серых глазах было новое выражение, и это выражение я могла бы прочитать как «теперь это окончательно».

Дальше он вошёл в меня. Медленно. До конца.

Без слов.

С тем дыханием в мою шею, которое заменяло всё.