— Полина.

— Не пиши мне. Не звони. Не ищи меня через моих друзей. Не приезжай к моим родителям. Не приходи ко мне домой. Если мне понадобится что-то от тебя — я тебе сама напишу. Если нет — мы с тобой больше не разговариваем. Это моё условие. Я хочу, чтобы ты его принял. Сейчас. Вслух.

Артём смотрел на меня.

Долго.

Очень-очень долго.

А потом он очень спокойно — без эмоций, без сопротивления, без аргументов — сказал:

— Принял.

— Спасибо.

— Полина.

— Что.

— Ты права.

Я смотрела на Артёма.

В эту секунду — в моей голове, в моих венах, в моей груди — у меня появилось ровно одно желание. Я хотела к нему подойти. Я хотела сесть ему на колени. Я хотела, чтобы он меня обнял. Я хотела, чтобы вся эта секунда — мой холодный ультиматум, мой строгий хвост, моя чёрная блузка — оказалась шуткой, и чтобы мы с ним сейчас вернулись на ковёр у его камина, на котором мы провели последнюю субботу.

Я этого не сделала.

Я повернулась.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

Я в коридоре сделала ровно три шага — и остановилась. Потому что у меня в груди что-то очень странно сжалось.

Я постояла. Я выдохнула. Я пошла к лифту.

Я в лифте впервые с понедельника заплакала.

Тихо. Без рыданий.

Я поехала к Еве.

Ева встретила меня в дверях. Без вопросов. Без слов. С чашкой кофе в руке, которую она мне передала.

Я зашла.

Я выпила кофе. Я подала заявление об уходе по факсу. Я сделала несколько рабочих звонков — Диме (Дима не задал вопросов, Дима меня спас уважением), Соне (Соня сказала: «Спасибо за всё»), Кириллу (Кирилл отшутился: «Так тачками махнемся или нет?») и Игорю (Игорь сказал: « », ну то есть ничего особо).

Артём мнене звонил.

Я попросила не звонить. Артём выполнил. Это, я в эту секунду понимала, было его способ показать мне уважение к моему решению.

Я ему за это была благодарна.

Я ему за это его одновременноненавидела , потому что глубоко внутри я хотела, чтобы он позвонил. Чтобы он нарушил моё условие. Чтобы он показал, что я ему важнее, чем мои просьбы.

Артём этого не сделал. Артём держал слово.

У меня в этой неделе появилась новая жизненная позиция: я ненавижу мужчин, которые держат слово.

У Евы я прожила три дня.

Ева в эти три дня была стеной.

Стеной в смысле «защита», не в смысле «холодная». Ева мне не задавала вопросов. Ева мне приносила еду — два раза. Ева включала фильмы — три раза, два дурацких комедийных и один с Одри Хепбёрн. Ева в один из вечеров, когда мне было особенно плохо, села рядом со мной на диван и просто молчала.

Я в один из вечеров спросила её:

— А что с Кириллом?

Ева посмотрела на меня.

— Полина, ты сейчас правда хочешь это обсуждать?

— Хочу. Мне нужно про что-то другое думать.

— Хорошо. Кирилл мне во вторник написал. И в среду. И в четверг. И в пятницу. Каждый день. По одному сообщению. Очень короткие. Очень аккуратные. Очень — для Кирилла — без шуток.

— Ты ему отвечала?

— Ни разу. Я молчу.

— Почему?

— Потому что я не могу сейчас. У моей лучшей подруги катастрофа. Один из ответственных за неё — это его друг. Мне сейчас нельзя разрываться в лояльности.

— Ева.

— Что.

— Если он тебе нравится — это не разрыв лояльности. Это твоя жизнь.

— Полина, не сейчас. Когда у тебя пройдёт, мы об этом поговорим. Сейчас я тут. С тобой.

Я положила голову ей на плечо.

Я в эту минуту любила Еву так, как я не любила её ни в один из предыдущих пятнадцати лет нашей дружбы.

В пятницу вечером я поехала к родителям.

Я их не предупреждала. Просто приехала. Они меня не ждали. Папа в этот день играл с Антоном в шахматы на веранде. Мама раскатывала тесто на кухне. Барсик спал на своей табуретке.

Я открыла дверь своим ключом.

Папа увидел меня первый.

Папа очень спокойно поставил шахматную фигуру на доску. Папа очень спокойно посмотрел на меня. Папа очень спокойно сказал:

— Татьяна. Антон. Все ко мне.

Антон вышел из-за стола.

Мама вышла из кухни.

Барсик не вышел. Барсик в эту секунду оказался — я не знаю, каким образом — у меня на руках.

Барсик ко мне в моей жизни прыгал три раза. Один — когда я в шестнадцать лет плакала. Второй — когда я в семнадцать получила свою первую плохую оценку в институте. Третий — сейчас.

Барсик у меня на руках устроился и очень тяжело замурчал.

Папа подошёл ко мне. Папа отодвинул Барсика очень аккуратно (Барсик не возражал — Барсик понимал ситуацию). Папа обнял меня.

Я в эту секунду — впервые за три дня — заплакала по-нормальному.

С рыданиями. С трясущимися плечами. С тем громким, некрасивым, человеческим плачем, которым я в последний раз плакала в двенадцать лет, когда мой парень в школе сказал моей подруге, что я страшная.

Папа держал меня.

Мама стояла рядом. Папа очень аккуратно жестом показал ей —не сейчас . Мама поняла. Мама ушла поставить чай.

Антон стоял у двери. Не зная, что делать. У моего брата в его жизни не было опыта с плачущими женщинами в его собственной семье. Антон, я подозревала, в эту минуту мысленно листал свои опции — все они ему казались неудачными.

Я отстранилась от папы.

Я очень тихо сказала:

— Папа. Я у вас сегодня поживу. Пару дней. Можно?

— Полинушка. Здесь твой дом. Можно — это про не свой. У нас нет такого вопроса.

— Папа.

— Да?

— Артём. Он. Он мне.

— Полинушка, не сейчас. Я знаю, что-то случилось. Я не знаю, что. Я не буду спрашивать. Иди наверх. Я к тебе приду через десять минут с маминым пирогом и с одним коньяком. Мы с тобой посидим. Молча или с разговором — как ты решишь.

Я кивнула и пошла наверх.

В субботу утром папа повёл меня в свой кабинет.

Папин кабинет — это особое место. В него папа приглашает только тех, у кого с ним серьёзный разговор. У нас в нашей семье в этом кабинете за всю мою жизнь побывало человек двадцать — родственники, друзья, иногда я и Антон, и однажды — Артём.

Папа закрыл дверь.

Папа сел за свой стол.

Папа открыл одну из своих бутылок коньяка — ту, которую он держит для очень серьёзных разговоров.

Налил себе. Налил мне.

— Полинушка.

— Да, пап.

— Расскажи. Своими словами. Что.

Я рассказала.

По пунктам. Без жалости к себе. Без эмоций. Так, как я в понедельник рассказывала Еве — почти без моего голоса.

Папа слушал.

Папа очень внимательно отпил свой коньяк.

После моей последней фразы, тишины секунд десять, папа сказал своим ровным голосом:

— Полинушка.

— Что.

— У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты его любишь?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я в эту минуту очень сильно хотела соврать. Я хотела сказать «просто симпатия». Я хотела сказать «как друга». Я хотела папе показать, что я — твёрдая взрослая женщина, которая в течение трёх дней закрыла одну плохую главу своей жизни.

Я папе не соврала.

Я никогда папе не врала. Я и в эту субботу не начала.

— Люблю, пап.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Полинушка, я не радуюсь. Я констатирую. Если ты его любишь — у меня к нему другой подход. Если бы ты его не любила — я бы тебя сейчас спросил, нужны ли тебе мои юристы. Раз ты его любишь — я тебя спрошу другое.

— Что.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Я моргнула.

— Папа, ты сейчас предлагаешь мне родительское посредничество в моих отношениях.

— Полинушка, я предлагаю тебе всё, что у меня есть. У меня в жизни есть один козырь — это моя голова. И я её тебе предоставляю. Если у тебя получится самой — у меня это будет лежать в кармане. Если не получится — у меня будет уже наготове.

Я смотрела на папу.

У меня в моей жизни был один человек, который меня в любой ситуации видел и не комментировал. Этот человек — мой папа. Папа умел давать инструмент в нужную минуту.