Если в этом мире и было что-то, что я ненавидела больше, чем понедельники и наглых магов-недоучек, пытающихся вернуть мне «бракованные» амулеты, так это жадных гоблинов.

Барахолка на окраине Нижнего Города, известная в народе как «Блошиная яма», воняла жареными крысами, дешевыми приворотными зельями и отчаянием. Место было злачным, опасным, но именно здесь порой всплывали такие артефакты, за которые столичные коллекционеры отгрызли бы себе левую руку. А я, Ева Гроули, дипломированная ведьма-артефакторша с крайне скверным характером и вечно пустующим банковским счетом, коллекционеров любила. Их деньги — особенно.

— Пятьдесят серебряков, Шмыг. И ни медяком больше, — я скрестила руки на груди, сверля взглядом зеленокожего торгаша.

Гоблин возмущенно засуетился, размахивая длинными узловатыми руками так, словно я только что оскорбила весь его род до десятого колена.

— Пятьдесят?! Да ты в своем уме, ведьма? Это же антиквариат! Древняя эпоха! Смотри, какая рама! Да тут серебра на сто золотых, если переплавить! — Шмыг ткнул грязным когтем в огромный, почти в два человеческих роста, прямоугольный предмет, замотанный в вонючую, покрытую вековой пылью дерюгу.

— Если бы это было серебро, ты бы его уже давно переплавил и пропил в «Хромой Мантикоре», — парировала я, не меняя позы. — А это, судя по запаху, кусок проклятого свинца, который ты вытащил из какого-то заброшенного склепа. Тридцать серебряков.

— Ты же сказала пятьдесят! — взвизгнул торгаш.

— Это было до того, как ты начал пытаться сделать из меня дуру. Еще одно слово о «древней эпохе», и цена упадет до двадцати.

Я равнодушно отвернулась, делая вид, что собираюсь уйти, хотя мои ладони буквально чесались от желания сорвать эту дерюгу. Мой внутренний магический радар, который никогда меня не подводил, сейчас вопил сиреной. От предмета исходил густой, низкочастотный гул древней магии. Он пульсировал, словно спящее сердце, заставляя волоски на моих руках вставать дыбом. Я не знала, что скрывается под тряпками, но была уверена на двести процентов — эта штука стоит в сотни раз больше того, что я за нее предлагаю.

Шмыг сдался на тридцати пяти серебряных монетах, громко причитая о том, что я пущу его по миру.

Спустя час мучений, с помощью парочки нанятых за медяки троллей-грузчиков, мы втащили приобретение в мою лавку «Артефакты Евы». Лавка располагалась на первом этаже старого, покосившегося здания в районе, где приличные леди после заката не гуляют. Внутри царил мой любимый, тщательно организованный хаос: полки ломились от пыльных гримуаров, банок с заспиртованными глазами василиска, связок сушеных жаб и потускневших амулетов.

Когда тролли, пыхтя, прислонили тяжеленную махину к свободной стене и, получив оплату, удалились, я наконец-то смогла выдохнуть. Закрыв дверь на все замки и активировав защитный контур, я подошла к своей покупке.

— Ну, посмотрим, какую свинью ты мне подложил, Шмыг, — пробормотала я, сдергивая грязную дерюгу.

В воздух взметнулось облако вековой пыли, заставив меня громко и неэлегантно чихнуть. Когда пыль осела, я замерла, приоткрыв рот.

Это было зеркало. Огромное, ростовое зеркало в потрясающе сложной раме из почерневшего от времени металла. Но дело было не в металле. Рама была сплошь покрыта тончайшей, ювелирной вязью рун. Я подалась вперед, прищуриваясь. Это была не обычная гномья штамповка и не грубые людские письмена. Изящные, переплетающиеся линии, похожие на виноградные лозы, кричали о своем происхождении.

Эльфийская работа.

Мое сердце пропустило удар. Эльфов не видели в нашем королевстве уже лет двести, с тех пор как они закрыли границы своего леса после Великой Войны. Любой предмет их обихода стоил целое состояние. Но зеркало выглядело ужасно. Амальгама была настолько мутной и покрытой каким-то черным, липким налетом, что в ней не отражалось ровным счетом ничего. К тому же, от стекла веяло холодом и чем-то неуловимо тревожным, словно перед грозой.

— Ладно, красавец. Будем тебя отмывать, — я закатала рукава рубашки, обнажив татуировки-обереги на предплечьях.

Просто так тереть эльфийские артефакты — верный способ остаться без рук, поэтому я подошла к своему алхимическому столу. Смешать едкую кислоту слизня, толченый рог единорога, немного очищающей соли и концентрат лунного света — минутное дело для профессионала. Жидкость в котелке зашипела, приобретая ядовито-зеленый оттенок и запах свежести, смешанной с озоном.

Вооружившись жесткой щеткой и плотными драконьими перчатками, я принялась за работу. Налет поддавался тяжело. Он словно сопротивлялся, цепляясь за стекло, как живой. Я терла, пыхтела, ругалась сквозь зубы на трех мертвых языках, стирая пот со лба тыльной стороной грязной перчатки. Моя любимая белая блузка безвозвратно покрылась серыми пятнами, волосы выбились из небрежного пучка, прилипая к мокрым щекам.

Минут через сорок напряженной борьбы кислота наконец начала растворять вековую грязь. Рама посветлела, оказавшись не черненой, а выплавленной из чистого лунного серебра. Руны вспыхнули слабым, едва заметным сапфировым светом.

А вот стекло... Стекло начало проясняться, но странно. Оно не отражало ни мою растрепанную физиономию, ни заставленную хламом лавку. Амальгама клубилась, словно утренний туман, расступаясь слой за слоем, открывая вид куда-то вглубь.

Я замерла, держа щетку в поднятой руке.

Туман в зеркале окончательно рассеялся, и у меня перехватило дыхание.

Там, по ту сторону стекла, была комната. Не моя. Огромный зал из черного мрамора, освещенный призрачным серебристым светом. И в центре этого зала стоял мужчина.

У меня был богатый опыт общения с мужчинами. Я видела статных паладинов, суровых наемников, холеных столичных лордов и даже парочку смазливых инкубов. Но то, что находилось по ту сторону стекла, выводило понятие «мужская привлекательность» на какой-то совершенно неадекватный, запредельный уровень, от которого мгновенно пересыхало во рту, а внизу живота стягивался тугой, горячий узел.

Он был высоким, невероятно высоким, с плечами, которые совершенно не вязались с привычным образом хрупких эльфов. Широкая грудь, затянутая в черный бархат и тонкую, матовую кожу, узкие бедра, длинные ноги в высоких сапогах. Лицо — словно высеченное сумасшедшим скульптором, не знающим изъянов: высокие, острые скулы, прямой аристократичный нос, твердая линия подбородка и губы, которые выглядели слишком чувственными для такого жесткого лица. И волосы — длинные, цвета расплавленного лунного серебра, небрежно откинутые за заостренные уши.

Он не был отражением. Он был реальным, и он был заперт внутри.

Мужчина медленно поднял голову. Наши взгляды встретились.

Его глаза были цвета льда и фиалок. Холодные, надменные, пронзительные. От одного этого взгляда у меня по спине пробежал табун мурашек размером с гиппопотамов. Властность, исходящая от него, была почти осязаемой. Он смотрел на меня так, словно я была не хозяйкой лавки, отмывшей его темницу, а грязным пятном на его идеальном сапоге.

Внезапно поверхность зеркала пошла легкой рябью, как вода от брошенного камня, и по лавке разнесся голос.

Низкий, бархатный, вибрирующий так, что эти вибрации я почувствовала не ушами, а кожей и костями. Голос, созданный для того, чтобы отдавать приказы армиям и заставлять женщин дрожать от предвкушения в темных спальнях.

— Ты опоздала, смертная, — произнес эльф с ленцой, в которой скрывалась смертельная угроза. — Но я великодушен. На колени.

Я моргнула. Посмотрела на щетку в своей руке. Потом снова на него.

— Прости, что? — переспросила я, искренне надеясь, что мне послышалось из-за паров алхимического мыла.

Он грациозно, как опасный хищник, сделал шаг ближе к невидимой преграде стекла. Теперь мы стояли почти вплотную, разделенные лишь тонкой гранью артефакта. Его рост подавлял. Мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо.