Мы пробрались в опочивальню Короля через потайную дверь за гобеленом. Эдуардспал, его дыхание было прерывистым, хриплым. На страже у кровати стоял БратДоминик. Он не спал. Он читал молитвенник, и его аура — то самое мертвое белоеполе — заполняла всю комнату.

Я жестом велела Семёну замереть. Это был мой выход. Битва двух воль.

Я сосредоточилась, собирая всю свою энергию в один мощный импульс. Я неатаковала его. Я начала «рисовать» в его сознании покой. Тишину. Запахстарого ладана, который он так любил. Доминик на мгновение замер. Его взглядостекленел. Для него время остановилось.

Я скользнула к кровати Короля. Мои руки дрожали, когда я вливала содержимоефлакона в приоткрытый рот спящего монарха. Эдуард сглотнул, поморщился восне, но не проснулся.

— Сделано, — прошептала я, отступая обратно к Семёну.

Мы вернулись в свои покои за минуту до того, как стража начала обход.

Рассвет окрасил небо в цвет запекшейся крови. Завтра — вернее, уже сегодня —должна была состояться операция, которая либо вернет нам сына, либо станетнашим общим надгробием.

Я подошла к Генри, обнимая его сзади. — Мы готовы?

Он коснулся моих рук своими — теплыми, надежными руками хирурга. — Теперь — да.Мы вскроем этот нарыв, Клара. И пусть весь Эдельгард содрогнется от того, чтомы там найдем.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Перед самым началом операции, когда Генри уже надевал свой кожаныйфартук, в залу вошел Брат Доминик. Он улыбался. «Барон, — сказал он, — язабыл упомянуть. Сегодня в операционной будет присутствовать особый гость.Лорд-инквизитор прибыл из Столицы, чтобы засвидетельствовать ваше «чудо». Ион привез с собой те самые записи о Синей Воронке, которые вы так искали. Онибудут вашими… если Король выживет». Но я увидела, что Доминик держит в рукахне свиток, а маленькую деталь, подозрительно похожую на современный микрочип.

Глава 32(Прохор/Генри)

(от лица Прохора)

Мои руки не дрожали. За двадцать лет в кардиохирургии я научился превращать своикисти в два прецизионных механизма, лишенных эмоций, страха и даже тепла. Носегодня под моими пальцами была не просто плоть. На этом дубовом столе,накрытом шестью слоями вываренного в уксусе льна, лежала сама история этогомира. И наша единственная надежда на возвращение.

Я затягивал тесемки кожаного фартука, чувствуя, как за спиной замерла Клара. Онаподала мне повязку на лицо — в этом мире мы были единственными, кто понималважность чистого дыхания над открытой раной.

— Прош, — шепнула она так тихо, что звук едва коснулся моего уха. — Тромбоз неначался. Антидот Павла Петровича работает. Я вижу, как кровь в его жилах течетплавно, словно весенний ручей. Тёмные сгустки растворились.

Я кивнул, не оборачиваясь. Если Клара видит «ручей», значит, я могу резать.

В углу залы, залитой неестественно ярким светом, сидел Брат Доминик. Он немолился. Он крутил в пальцах ту самую деталь, которую показал нам вчера —гладкую, прямоугольную, с золотистыми дорожками, которые в свете ламп казалисьнервной системой какого-то стального бога. Он смотрел на нас, как энтомолог наредких жуков, которых он вот-вот приколет булавкой к планшету.

— Барон, вы медлите, — проскрежетал Доминик. — Или ваш скальпель боитсякоролевской крови?

— Мой скальпель боится только невежества, — отрезал я, поворачиваясь к столу. —Семён, свет.

Мой сын сделал шаг вперед. Его руки, всё еще обмотанные тонкими бинтами, дрожалиот напряжения. Он не прикасался к зеркалам. Он просто поднял ладони надоперационным полем, и воздух между его пальцами начал густеть,превращаясь в линзу. Солнечные лучи, бившие из высоких окон дворца,поймались в эту ловушку, сфокусировались и упали на живот Короля Эдуардаровным, бестеневым кругом. Такого освещения не было даже в моих лучшихоперационных в Москве.

— Я держу, папа, — выдохнул Семён. Его лоб покрылся крупными каплями пота. —Металл в его короне… он помогает мне фокусировать поле. Начинай.

Я взял первый ланцет. Сталь, которую я сам закалял, была холодной.

— Скальпель.

Клара вложила инструмент в мою руку тем самым «ударом», от которого у менявнутри всё встало на свои места. Мы были командой. Мы были одним телом.

Первый разрез. Кожа монарха поддалась с тихим, знакомым хрустом. Я вскрывалбрюшную полость, слой за слоем, продираясь сквозь жир и фасции к томусамому месту, где жизнь Эдуарда раздулась уродливым синим пузырем.

— Зажим.

Клара работала молча. Её аура, которую я чувствовал даже спиной, развернуласьнад столом, создавая зону абсолютной тишины. Она не просто ассистировала —она «держала» дух Короля, не позволяя боли пробиться сквозь глубокий транс.

Когда я раздвинул ткани и обнажил аорту, даже я на мгновение затаил дыхание.Аневризма была огромной. Она пульсировала, как сердце чудовища, её стенкибыли настолько тонкими, что сквозь них просвечивал темный, яростный потоккрови. Один неверный толчок, одна микроскопическая ошибка — и всё закончитсякровавым фонтаном.

— Вижу её, — прошептал я. — Семён, увеличь яркость в нижнем секторе. Мне нужновидеть место отхождения почечных артерий.

Сын сжал зубы. Голубоватое сияние вокруг его пальцев стало нестерпимо ярким.

И в этот момент снаружи раздался первый удар.

Тяжелый, глухой звук сотряс стены залы. Грохот железа о дерево.

— Именем Ока! Открывайте! Барон-мясник совершает святотатство! — взревел голосза дверью.

Я не поднял головы. Мои пальцы уже нащупывали место для первого зажима на аорте.Это был момент «точки невозврата». Если я наложу зажим сейчас, у меня будетровно двадцать минут, чтобы вырезать аневризму и вшить золотую сетку, покаорганы Короля не начнут отмирать от гипоксии.

— Доминик, остановите их! — крикнула Клара, не отнимая рук от висков Эдуарда. —Вы же обещали!

Инквизитор медленно поднялся со своего места. На его губах играла странная,почти нежная улыбка. — Я обещал, что записи будут вашими, если Корольвыживет. Но я не обещал усмирять праведный гнев моих братьев. ОрденЧистоты считает, что лучше мертвый святой король, чем живой еретик натроне.

Второй удар выбил одну из петель тяжелой дубовой двери. Пыль посыпалась спотолка, загрязняя наше стерильное поле.

— Клара, накрывай рану! — рявкнул я. — Ганс! К двери!

Мой помощник, который до этого стоял тенью у стены, рванулся к выходу. Он уперсямощным плечом в створку, вгоняя в пазы стопорный брус.

— Не удержу долго, барон! — прорычал Ганс. — У них топоры!

— Мне нужно пятнадцать минут, — я ввел первый зажим. Щелчок металла показалсямне громче выстрела. — Семён, не отвлекайся! Смотри на сосуд!

— Папа, дверь… — голос сына сорвался на крик.

— Смотри на сосуд, я сказал! — мой голос перекрыл шум за дверью. — Если тысейчас дрогнешь, он умрет. И тогда нас не нужно будет арестовывать — насразорвут на куски прямо здесь!

Я начал иссекать поврежденный участок аорты. Это была самая филигранная работа вмоей жизни. Я шёл по краю бритвы, вырезая истонченную ткань, которая рвалась,как мокрая бумага. Клара работала тампонами, осушая поле, её движения былинастолько синхронны с моими, что казалось — у нас один мозг на двоих.

Снаружи ударили топором. Дерево двери треснуло, в щель просунулось лезвие, хищноблеснув в свете ламп.

— Они ломают! — Марта, забившаяся под стол в углу, закричала.

— Клара, «стену»! — скомандовал я, накладывая первый стежок золотой нитью.

Моя жена закрыла глаза. Я почувствовал, как воздух в комнате внезапно сталплотным, как желе. Звуки за дверью стали глухими, словно их обернуливатой. Это был её предел — она использовала свой дар, чтобы создатьментальный барьер, замедляющий движения нападающих.

— Пять минут… — прохрипела она. Из её носа потекла тонкая струйка крови. —Больше не смогу…

Я шил. Игла входила и выходила, оставляя за собой ровный ряд золотых стежков.Мой мир сузился до пяти сантиметров сосуда. Я не слышал криков, не слышалударов топора. Был только ритм. Раз — вход. Два — выход. Узел.