— Свет на Севере, — я коснулась его руки, и на этот раз я сама началатранслировать ему образы. Не страшные, а манящие. Я «рисовала» в егосознании те самые горы, но залитые золотым светом. — Там, где стоят монастыриСерых гор, воздух чист, как слеза. Там источники, которые могут затянуть любуюрану и вернуть силу мышцам.

Я чувствовала, как Генри стоит за дверью, контролируя пространство. Моя задачабыла — «продать» Филиппу идею его окончательного спасения.

— Барон фон Шталь совершил чудо, — продолжала я, глядя маркизу в самую душу. —Но в этом замке слишком много теней. Слишком много гнили в камнях. Онаотравляет вашу кровь. Если вы хотите не просто дышать, а снова ходить,командовать, жить… вам нужно паломничество. К северным святыням.

— Паломничество… — Филипп зажмурился. — В моем состоянии? Это безумие. Я умру впути.

— Не умрете, — отрезала я. — Барон будет рядом. Он подготовит карету какпередвижной лазарет. Это единственный путь, Филипп. Или вы останетесьздесь, под надзором Ордена, который только и ждет, когда вы ослабнете, чтобыобъявить ваши земли выморочными.

Слово «выморочные» подействовало как удар хлыста. Филипп ненавидел церковь почтитак же сильно, как боялся смерти. Он понимал: если он умрет в д’Орсе, Инквизицияприберет к рукам всё, что он собирал десятилетиями.

— Шталь согласен? — Филипп посмотрел на дверь, где маячил силуэт Генри.

Прохор вошел в комнату. Он выглядел как воплощение уверенности. Суровый,спокойный, с саквояжем в руках.

— Путешествие на Север — риск, маркиз, — сказал он, идеально играя свою роль. —Но это риск ради жизни. Здесь я сделал всё, что мог. Дальше — дело за климатоми силой духа. Если вы готовы довериться мне — мы подготовимся за три дня.

Филипп долго молчал, переводя взгляд с меня на Генри. В его ауре боролись двачувства: подозрительность и отчаянная надежда.

— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Готовьтесь. Но если это… если это ловушка,Каталина…

— Это спасение, Филипп, — я улыбнулась ему, и в этой улыбке было столькоискренности, что он на мгновение поверил.

Я вышла из спальни, чувствуя, как внутри всё поет. Мы это сделали. Мы сорвалиего с места.

В коридоре Генри перехватил меня за локоть. — Три дня, Клара. Нам нужноподготовить всё так, чтобы инквизиторы не смогли нам помешать. Я велюГансу собрать лучших людей.

— Мы едем за сыном, Прош, — я прижалась к его плечу. — Теперь я точно знаю: онждет. Тот стук трости… это был его сигнал. Он выстукивал наш старый код «SOS»,который мы учили его в походы.

Генри посмотрел на меня с нежностью, в которой было столько боли за все эти пятьлет разлуки, что у меня перехватило дыхание.

— Мы заберем его, — пообещал он. — А теперь — за работу. Маркиз должен верить,что он едет за бессмертием.

Весь день замок напоминал разворошенный муравейник. Кареты, тюки, запасы трав,инструменты. Я лично контролировала сборы, ловя на себе ненавидящие взглядымадам Агнессы. Она понимала, что теряет контроль над ситуацией. Но её властьзаканчивалась там, где начиналась воля маркиза, одержимого идеей исцеления.

Вечером, когда всё немного утихло, я стояла на балконе, глядя на север. Ветерпринес запах снега.

Я закрыла глаза и мысленно потянулась туда, к тем далеким горам. «Держись,Томас, — подумала я. — Папа и мама уже в пути. Мы согреем тебя. Мы вернемтебя домой».

Где-то далеко-далеко, в холодном монастыре Святого Луки, колокол ударил трижды.

Ловушка была поставлена. Игра началась. И на этот раз ставкой была сама жизньнашего ребенка.

Перед самым отъездом Марта шепчет Каталине, что мадам Агнесса тайнопередала письмо в монастырь Святого Луки. Оказывается, экономка состоит впереписке с настоятелем, и тот уже знает о приезде «святого доктора» и егостранной жены. Путешествие за спасением превращается в путешествие прямикомв пасть волка.

Глава 19

Колеса тяжелой кареты вгрызались в размокшую глину тракта с остервенелымхрустом. Этот звук стал моим проклятием и моим спасением на ближайшиедни. Замок д’Орсе остался позади, скрытый плотным саваном осеннего тумана, ноя всё еще чувствовала его тяжесть — словно невидимые каменные нити тянулись занами, пытаясь удержать в той душной клетке.

Маркиз Филипп сидел напротив меня, обложенный шелковыми подушками и укутанный влисьи меха. После операции он напоминал треснувшую фарфоровую статуэтку:бледный, с просвечивающей кожей и глазами, в которых страх смертисменился фанатичным ожиданием чуда. Его аура была изорвана, как старыйпарус, и я видела, как он пытается «нащупать» мою энергию, но натыкается нахолодное безразличие моего ментального щита.

— Вы молчаливы сегодня, Каталина, — прохрипел он. Голос его был слабым, но в немвсё еще слышалось привычное властолюбие. — Глядите в окно так, словно там, вэтой серости, спрятано ваше сокровище.

— Моё сокровище — ваше здоровье, Филипп, — ответила я, не поворачивая головы. —Дорога на север сурова, и я слежу, чтобы вы не переутомились.

Ложь давалась мне всё легче. На самом деле я искала не сокровища. Я искала след.

Мой дар, обострившийся после встречи с Генри, теперь работал в режиме радара. Ячувствовала Томаса. Его след был тонким, как волосок, и холодным, как горныйручей. Он вибрировал где-то там, за горизонтом, призывая меня двигатьсябыстрее. Это не было магией в привычном понимании этого мира — скорее, этобыла квантовая запутанность матери и ребенка, усиленная аномалией нашегоперемещения.

Генри ехал верхом, чуть впереди кареты. Я видела его широкую спину, обтянутуютемным дорожным плащом, и то, как уверенно он держится в седле. Он ни разу необернулся, соблюдая наш негласный договор о дистанции. Для всего отрядасопровождения он был лишь высокомерным бароном-лекарем, а я — преданнойженой маркиза. Но когда наши взгляды случайно встречались во время остановок,воздух между нами начинал искрить. Это было мучительно — быть так близко иоставаться чужими на людях.

На второй день пути, когда мы остановились на привал у подножия Серых холмов,случилось то, что помогло мне укрепить свои позиции среди солдат.

Один из гвардейцев маркиза, рослый и угрюмый детина по имени Бертран, неудачноспрыгнул с коня. Раздался противный хруст, а затем — приглушенный стон,перешедший в рычание. Солдаты столпились вокруг него, выкрикивая советыодин нелепее другого: приложить подорожник, вправить кость силой или простозалить в глотку эля.

Я вышла из кареты, проигнорировав протестующий возглас мадам Агнессы, котораясеменила следом.

— Разойдитесь, — сказала я негромко, но так, что толпа невольно расступилась.

Генри уже был там. Он стоял над Бертраном, скрестив руки на груди. Его взглядбыл скептическим. Он знал, что в таких условиях перелом — это риск зараженияи потери боеспособности.

— Барон, позвольте мне, — я подошла к раненому.

Генри чуть прищурился. В его глазах мелькнуло предостережение: «Будь осторожна,Клара».

— Маркиза, это не место для дам, — бросил он официально. — Ганс, подготовь шины.

— Дамы здесь нет, барон. Есть только те, кто не хочет, чтобы наш конвойзамедлился, — я опустилась на колени прямо в грязь, не заботясь оподоле дорогого платья.

Бертран посмотрел на меня с ужасом и недоверием. Для него я была «золотойкуклой» маркиза, капризной девчонкой. Но когда мои пальцы коснулись еголодыжки, он замер. Я не просто щупала кость. Я закрыла глаза и «увидела»повреждение. Закрытый перелом обеих костей голени со смещением. Сосудыбыли пережаты, но не разорваны.

— Слушай меня внимательно, Бертран, — прошептала я, транслируя ему черезприкосновение волну спокойствия, как делала это с самыми буйнымипациентами в клинике. — Сейчас будет больно. Но если ты дернешься —останешься калекой. Доверяй мне.

Я кивнула Генри. Тот всё понял без слов. Он подошел со стороны стопы, а Гансзафиксировал колено.

— Тяни, — скомандовала я.

Рывок. Хруст. Бертран взвыл, вцепившись пальцами в землю, но не шевельнулся. Ячувствовала пальцами, как обломки встают на место. Мой дар позволял мне«сшивать» энергетические разрывы, ускоряя регенерацию. Это была не магияисцеления, а скорее интенсивная биостимуляция.